Лето по протоколу… и без

Кухня лагеря «Северный ветер» была царством гигантских кастрюль, промышленных холодильников и влажного, насыщенного парами пищи тепла. Повар Янне, крупный мужчина с окладистой бородой и вечно подмигивающим глазом, с интересом наблюдал за двумя новыми «рабами». Симон вошел с улыбкой, будто пришел на вечеринку. Он с ходу поздоровался с Янне на «ты», получил задание — чистить гору картофеля — и мгновенно организовал себе рабочее место. Вильгельм же ступил на кафельный пол, как на минное поле. Он не знал, с чего начать. Ему вручили нож и указали на вторую гору картофеля. Первые его движения были неуклюжими и опасными: он счищал полкартофелины вместе с кожурой, пальцы его скользили. — Эй, Ваше Величество, — тихо сказал Симон, не глядя на него. — Ты не на дуэли, а картошка тебя не оскорбляла. Расслабь кисть. Вот, смотри. Он взял свой нож и продемонстрировал быстрый, эффективный метод: легкое движение, длинная полоска кожуры, идеально чистый клубень. — Главное — не сила, а угол. Как в жизни. Вильгельм, ожидавший насмешки, увидел лишь дельное указание. Он попробовал снова. Получилось чуть лучше. — Спасибо, — пробормотал он. — Не за что, — Симон принялся насвистывать какую-то мелодию. Через пару минут он бросил в сторону Вильгельма очищенную картофелину так ловко, что тот поймал ее рефлекторно. — Держи. Первый блин комом, а первый картофель — твоим обедом. Шучу, Янне всех накормит. Атмосфера понемногу разряжалась. Симон, знавший все лагерные хитрости, то и дело шутил, комментируя происходящее. То он разыграл целую пантомиму с побегом морковки с овощечистки, то начал расспрашивать Вильгельма о чем-то отвлеченном, не требуя развернутых ответов. И Вильгельм... расслабился. Сначала его плечи опустились, потом он перестал так яростно сжимать нож. Он впервые за долгое время говорил с кем-то, кто не пытался его использовать, произвести впечатление или что-то выведать. Симон был просто... собой. Естественным, смешливым, легким. Вилле украдкой наблюдал за ним. За тем, как ловко двигаются его руки, как смеются его карие глаза, когда он подкалывал Янне. Он заметил веснушки, рассыпанные по переносице, и то, как свет из окна падал на его темные кудри. И он почувствовал странное, непонятное тепло где-то глубоко внутри, под грудной клеткой. Ощущение, которого он не испытывал, кажется, целую вечность. Ощущение простого человеческого контакта, лишенного подтекста и расчета. И в этом пахнущем картошкой и моющими средствами царстве, под аккомпанемент шуток Симона, зарождалось что-то новое. Хрупкое, как первая картофельная кожура, и невероятно ценное. Легкое взаимопонимание. Воздух на кухне стал гуще от пара и аппетитных запахов готовящегося завтрака. Симон и Вильгельм, войдя в ритм, уже не просто справлялись с работой, а делали это почти слаженно. Они расставляли по подносам столовые приборы, и их движения обрели некую синхронность. Симон, проходя мимо, ловко поправлял криво положенную Вильгельмом вилку, не говоря ни слова, а тот в ответ лишь коротко кивал. Они перекидывались редкими, тихими репликами, больше похожими на брошенные в пространство мысли, чем на диалог. — Янне и правда гений, — заметил Симон, вдыхая аромат свежеиспеченных булочек. — Его булочки с корицей — единственная веская причина терпеть все это. — Я, пожалуй, соглашусь, — после паузы ответил Вильгельм, и в его голосе прозвучала тень нормальности, даже легкости. Именно в этот момент дверь на кухню с силой распахнулась, впустив в уютное царство Янне струю холодного, официального воздуха. На пороге стоял Август. Его взгляд, выверенный как прицел, мгновенно нашел Вильгельма и Симона. Он ожидал увидеть картину страдания и раздрая, но вместо этого его взору предстали два подростка, вполне справляющихся с задачей и, что было самым возмутительным, не выглядевших несчастными. На лице Августа на мгновение мелькнуло разочарование, быстро сменившееся привычной маской контроля. Он сделал шаг вперед, готовясь произнести очередной коронный спич о важности дисциплины, но его планам не суждено было сбыться. Из-за его спины, словно тень, возникла Прю. Она была в коротком черном топе, на который было накинуто расстегнутое поло на молнии, и в укороченных штанах карго, из карманов которых торчали разноцветные маркеры и подозрительный бугорок электронки. Ее волосы были собраны в небрежный пучок, а на лице застыло выражение скучающего сарказма. — Хорн, а ты чего тут устроил? — ее голос, хрипловатый от утреннего недосыпа, прорезал воздух острее любого ножа. — Самовольничаешь с нарядами? Дежурство на кухне начинается с обеда. Или ты читать расписание разучился? Август замер, повернувшись к ней. Он был ошарашен не столько фактом, сколько тоном. К нему так не разговаривали. Никогда. — Я... укрепляю дисциплину, — начал он, но в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Они опоздали на... — Кого? На рассвет? — парировала Прю, скрестив руки на груди. Ее взгляд скользнул по идеально чистой кухне и спокойным лицам парней. — Подъем в восемь, зарядка до девяти. Полчаса свободного времени, и только потом, с десяти, начинается активность. Дежурные на весь день определяются в обед. У меня в голове это расписание отпечаталось, а у тебя, видимо, выветрилось. Или ты решил устроить тут феодальный строй с барщиной по утрам, Хорн? Август стоял, не в силах отвести взгляд от ее горящих серых глаз. В них не было ни страха, ни подобострастия, лишь холодная, уничтожающая насмешка. Его собственные аргументы рассыпались в прах. Он привык к обожанию или молчаливой неприязни, но не к такому откровенному и обоснованному неповиновению. Его пронзило странное чувство — смесь ярости и... чего-то еще, чего он не мог определить. Что-то в ее дерзости заставляло его кровь бежать быстрее. В дверном проеме, за спиной Августа, возникли Винсент и Нильс. Винсент, все еще в своих пижамных штанах, но уже с сияющими от восторга глазами, толкнул Нильса локтем в бок. — Смотри, она ему втыкает, как профессионал! — прошептал он с нескрываемым удовольствием. — Никакой панибратщины, чистая работа. Я бы на ее месте уже давно его за шкирку вытащил. Нильс, с присущим ему бесстрастным выражением лица, лишь поднял бровь, оценивая ситуацию с точки зрения эффективности менеджмента. Но в уголках его губ играла едва заметная улыбка. Вильгельм, наблюдавший за разборкой, испытывал чистое, неподдельное торжество. Он видел, как Август, этот всегда идеально контролирующий себя идиот, теряется и краснеет под напором этой фурии. Это было лучше любого возмездия. А Симон, пользуясь всеобщей неразберихой и тем, что взгляд грозного Янне был прикован к конфликту, ловко стащил с полки холодильника два маленьких баночных йогурта с черникой и персиком. Он незаметно сунул один из них в руку Вильгельму, мягко сжав его прохладные пальцы. Вилле вначале от неожиданности вздрогнул, но потом, встретившись с понимающим взглядом Симона, так же быстро спрятал его в карман шорт. Их взгляды встретились, и в них вспыхнуло молчаливое сообщничество, заговор против системы, олицетворенной стоящим тут же Августом. Прю, закончив свой монолог, с насмешливым вызовом смотрела на Августа, ожидая ответа. Но он не нашелся, что сказать. Он лишь сжал губы, бросил последний взгляд на Вильгельма — в котором читалось и разочарование, и досада — и, резко развернувшись, вышел с кухни, громко хлопнув дверью. Повисла тишина, нарушаемая лишь шипением пара из кастрюль. — Ну что, — нарушил молчание Винсент, входя внутрь. — Шоу окончено? А я только настроился. Прю фыркнула, повернулась к парням и мотнула головой в сторону выхода. — Свободны, рабы. До обеда. И не благодарите. Симон и Вильгельм, стараясь сохранять подобие серьезности, поспешили ретироваться. Как только дверь за ними закрылась, они переглянулись, и Симон не выдержал — тихо рассмеялся. Вильгельм, к собственному удивлению, присоединился к нему. В его кармане лежал украденный йогурт, а в груди — странное, теплое чувство победы и чего-то еще, что он боялся назвать. А на кухне Винсент, обняв Прю за плечи, торжествующе воскликнул: — Девушка, ты — мой герой! Тебе надо давать мастер-классы по укрощению строптивых аристократов! Прю лишь усмехнулась, поправляя свой небрежный пучок. Первая битва в войне за «Северный ветер» была ею выиграна. После завтрака и перед открытием смены у Винсента было полтора часа. Клиниског их провел, мастерски балансируя на грани между классикой и своим фирменным ленивым юмором. Он взял за основу «Джанго Освобожденный» и переосмыслил его в духе стилизованного, но узнаваемого вестерна, слепив в припадке ночного безумия, именуемого бессонницей, ролевую игру. — Так, народ, — его голос был немного сонным, но в глазах искрилась привычная насмешка. Он стоял, слегка прислонившись к столбу веранды, с кружкой остывающего кофе в руке. Не обязательно было знать, что треть этого кофе было проконьячено. — Сегодня погружаемся в атмосферу Дикого Запада. По мотивам... ну, вы поняли. Но без лишней кровищи. У нас цивилизованный лагерь. Он не стал делить отряд на рабов и плантаторов. Вместо этого он объявил: — Есть легенда о «Золотом зубном протезе Великого Мэла» — самого опасного бандита на этой стороне озера. Он спрятан где-то тут. Ваша задача — найти его по следам... — Он ленивым жестом указал на несколько листков бумаги, прикрепленных к деревьям. — Там подсказки. Старые, добрые, как дедовский револьвер. Подсказки действительно были классическими, но с его колоритом. Например: «Ищите, где тень высокого стража падает на полдень на каменный алтарь». Это оказывался флагшток у главного корпуса, отбрасывающий тень на солнечные часы в 12:00. — Страж — флагшток, алтарь — часы, — лениво пояснил Винсент, видя недоуменные взгляды. — Не усложняйте. Все гениальное просто. Он не бегал с ними, а лишь изредка, проходя мимо, подсказывал с видом опытного, но немного уставшего шерифа: — Не там копаете, парни. Бандиты хитрее. Ищите под... — он зевнул, — под тем, что кажется незыблемым. Ну, типа, скамейки. Дети, вовлеченные в понятный, но увлекательный квест, бегали по лесу, шептались, разгадывали загадки. Винсент же в финале, когда «клад» — блестящая золотая шоколадная монета в форме зуба — был найден, просто поднял ее, осмотрел и с серьезным видом произнес: — Ну вот. Теперь вы настоящие искатели приключений. Можете этим гордиться. А теперь — на репетиции. У меня там свой собственный апокалипсис готовится. Следующие полчаса лагерь превратился в бурлящий котел творчества. Повсюду слышались обрывки музыки, крики, смех и отчаянные призывы к порядку. Отряд Винсента сгрудился в самом темном углу спортзала, где Винсент соорудил импровизированный экран из белой простыни. — Так, слушайте все! — его сонливость как рукой сняло, глаза горели. — Ктулху — это вот так: две сцепленные руки, пальцы — щупальца! Шевелите ими, извивайтесь! А гномы — это кулаки в колпаках из бумаги! Ты, Свен, с дуршлагом! Свети фонариком через дырки — это будут звёзды в очах безумия! А ты, Оскар, кидай маршмеллоу в лучик! Это споры гибели вселенной! Дышите хаосом! Стена спортзала превратилась в эпическое полотно сражения между монструозным существом и армией злобных силуэтов, пока Винсент за кадром голосом, срывающимся на фальцет, изображал предсмертные хрипы гномов и рёв древнего божества. В соседнем классе Генри с трогательным терпением пытался дирижировать своим хором. Малыши, человек семь, стояли перед ним с серьезными, но вечно отвлекающимися лицами. — Так, друзья, — робко начал Генри. — «Маленький ежик заблудился в тумане, он звал маму-ежиху, но было темно...» — он сделал взмах рукой. Один мальчик запел громче всех, но на две октавы выше. Две девочки в первом ряду начали кружиться, держась за руки. Третий, самый маленький, внезапно сел на пол. — Э-э… хорошо, — сказал Генри, не теряя оптимизма. — Очень... душевно. Давайте еще раз. И... Фредрик, пожалуйста, встань. Ежики так не умеют. Он был их Белоснежкой, и они безусловно его обожали, даже если их любовь выражалась в полном отсутствии хоровой дисциплины. Нильс выстроил своих подопечных в шеренгу с идеальной выправкой. Они репетировали балладу — строго, без эмоций, с руками на сердцах. Но в его глазах читалась та самая «изюминка». Он несколько раз останавливал репетицию, подходя к самому маленькому и хрупкому мальчику, который стоял чуть в стороне, сжимая в руках большой, обтянутый кожей бубен. — Ты помнишь сигнал? — тихо, почти конспиративно, спрашивал Нильс. Мальчик кивал, его глаза горели от важности миссии. — Хорошо. Жди моего взгляда. Ни секундой раньше. Суть номера оставалась загадкой, но по зловещей ухмылке Нильса было ясно — сюрприз будет громким. Дружба Сары и Фелис, зародившаяся вечером, к утру окрепла, как булочка с корицей от Янне. Утром, за завтраком, Сара, нервничая, пролила на себя стакан апельсинового сока, испортив свою простую белую футболку — одну из немногих, что у нее были. Она чуть не расплакалась от стыда и досады, замкнувшись в себе еще больше. Фелис, сидевшая напротив, не стала закатывать глаза или отпускать колкости. Она внимательно посмотрела на Сару, на ее испуганные глаза, и ее сердце, привыкшее к блеску и уверенности, сжалось от чего-то настоящего, уязвимого. Она увидела в этой девушке не «забитую» тихоню, а человека, который просто очень боится ошибиться и быть осужденным. — Ничего страшного, — мягко, но твердо сказала Фелис. — Со всеми бывает. У меня есть, во что переодеться. Пойдем. В их домике Фелис порылась в своем чемодане, полном брендовых вещей, и достала платье — не вычурное, а простое, летнее, из мягкой хлопковой ткани в мелкий цветочек. Оно стоило, вероятно, больше, чем весь гардероб Сары, но Фелис подавала это как нечто само собой разумеющееся. — На, примерь. — Я не могу… это слишком… — начала Сара, сжимая в руках мокрую футболку. — Можешь, — перебила Фелис с той самой прямотой, которую так оценила. — Оно тебе идет. Честно. Смотри. — Она мягко подтолкнула Сару к зеркалу. — И не возвращай. Оно теперь твое. Тебе оно нужнее. Сара примерила платье. Оно сидело на ней идеально, подчеркивая хрупкость и делая ее глаза ярче. Она смотрела на свое отражение, и впервые за долгое время видела не неуклюжую, забитую девочку, а… симпатичную девушку. Это был простой, но мощный жест, который стер между ними сословную границу. Теперь, на репетиции номера Августа, Фелис не давала Саре отсиживаться в углу. — Сара, твои глаза видят то, что другие пропускают, — сказала она, втягивая ее в обсуждение постановки танца. — Ищи аномалии в нашей хореографии, где мы выглядим нелепо. Логику и структуру оставь мне. И Сара, почувствовав доверие, раскрылась. Она замечала мелочи, которые ускользали от других: «Анна, у тебя шнурок развязан... Мне кажется, если мы в этом моменте повернемся не вправо, а влево, это будет смотреться выигрышнее...». И Фелис с благодарностью принимала ее советы. Они были идеальным дуэтом, как Тиана и Лотти — одна с горящим взглядом и амбициями, другая — с тихой, но точной проницательностью.