Мстители и Повелитель Смерти

Гарри остался в лаборатории ещё некоторое время после того, как остальные разошлись по своим делам. Тони углубился в работу над костюмом — его пальцы летали над голографическими проекциями с такой скоростью, что Гарри едва успевал следить взглядом. Время от времени Старк бормотал что-то о репульсорах и системах прицеливания, его голос сливался с тихим жужжанием оборудования и ровным гулом двигателей геликарриера. Брюс вернулся к своим алгоритмам, устроившись за дальним столом. Он периодически поправлял очки — нервный жест, который, как заметил Гарри, усиливался, когда доктор Беннер особенно сосредотачивался. На экранах перед ним бежали строки кода, мигали карты с энергетическими сигнатурами, выстраивались графики вероятностей. Гарри же просто стоял у окна, положив ладонь на прохладное стекло. Металл рамы был слегка тёплым от внутренней системы обогрева геликарриера — едва заметная вибрация передавалась через поверхность. Геликарриер находился где-то над Атлантикой, и вид был... завораживающим. Бескрайнее небо простиралось во все стороны, окрашенное в оттенки бледно-голубого и белого. Океан облаков под ними выглядел почти твёрдым — ватные холмы и долины, через которые местами пробивались лучи послеполуденного солнца. Свет преломлялся в водяных каплях, создавая мимолётные радуги, которые исчезали так же быстро, как появлялись. Красиво. Спокойно. Обманчиво мирно. Гарри закрыл глаза, прислонившись лбом к стеклу. Прохлада приятно контрастировала с усталостью, которую он чувствовал — не физической, а эмоциональной. Той самой усталостью, которая накапливается, когда держишь слишком много информации в голове, когда пытаешься просчитать слишком много вариантов будущего. Он думал о Локи. Не мог перестать думать о нём, если быть честным. О том, что увидел в воспоминаниях, когда касался скипетра. Образы всё ещё горели в его сознании — яркие, болезненные, невыносимо реальные. Пытки. Бесконечные пытки, растягивающиеся на недели, может, месяцы. Время теряло смысл в том месте, где держали Локи. Не было дня и ночи, только боль и краткие передышки, которые делали следующую волну страданий ещё невыносимее. Другой был мастером своего дела. Гарри видел достаточно в воспоминаниях, чтобы понять — это не просто садизм. Это была система. Научный подход к уничтожению личности. Другой не просто ломал тело — хотя и это тоже, физические пытки были частью процесса. Он разбирал саму суть того, кем был Локи, как часовщик разбирает механизм. И собирал заново, но уже в искажённой форме, где все шестерёнки крутились в нужную Таносу сторону. Каждый страх извлекался и усиливался. Каждая рана в душе разрывалась снова и снова, пока не превращалась в зияющую пропасть. Каждая надежда гасилась методично, систематически, пока не оставалось ничего, кроме послушной оболочки с остатками личности, погребённой так глубоко, что её едва можно было разглядеть. Гарри вздрогнул, открывая глаза. Во рту пересохло. Он сглотнул, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее обычного. Воспоминания о чужих пытках смешивались с его собственными — Волдеморт тоже был искусен в причинении боли. Круциатус мог свести с ума за считанные минуты, если применять его достаточно долго и умело. Невиллу Долгопупсу, к сожалению, не повезло — его родители, Фрэнк и Алиса, были опытными мракоборцами. Но даже такие волшебники, как они, даже железная воля не спасли их, когда Беллатриса Лестрейндж и её соратники пытали их. Они сломались. Сошли с ума. Гарри встречался с ними однажды, уже после войны. Навестил Невилла в больнице Святого Мунго, где тот регулярно приходил к родителям, хотя они не узнавали его. Алиса улыбалась пустой улыбкой и протягивала сыну фантики от конфет, как драгоценные подарки. Фрэнк смотрел в окно и бормотал что-то бессвязное. Они были живы, но их личности умерли много лет назад. Локи балансировал на той же грани. Может, уже перешагнул её — Гарри не мог быть уверен, пока не проникнет глубже в его сознание. Но была надежда. Потому что Локи сражался. Даже под контролем Камня Бесконечности, даже с перестроенными нейронными путями, какая-то часть его всё ещё сопротивлялась. Это чувствовалось в музее — в том взгляде, в той мимолётной вспышке настоящей личности. Это чувствовалось в камере — в способе, каким Локи говорил с Тором, смесь любви и ненависти, настоящей боли под слоями сарказма. Если бы личность была полностью уничтожена, не было бы этих проблесков. Был бы только пустой инструмент, марионетка, танцующая под дудку кукловода. — Ты собираешься прожечь дыру в стекле своим взглядом, или просто наслаждаешься видом? Гарри вздрогнул, резко обернувшись. Брюс стоял рядом — когда он подошёл? — держа две чашки с кофе. На его лице была лёгкая улыбка, немного виноватая. — Извини, — сказал Брюс. — Не хотел тебя напугать. Ты просто казался... задумчивым. — Он протянул одну чашку Гарри. — Не хотел тебя отвлекать. Подумал, что это будет не правильно. — Спасибо, — Гарри взял чашку, наслаждаясь теплом, согревающим ладони. Керамика была приятно горячей, но не обжигающей. Он сделал осторожный глоток — кофе оказался крепким, горьким, с лёгким привкусом кардамона. Хороший кофе. Не то водянистое пойло, которое обычно подают в казённых учреждениях. — Личный запас Тони, — пояснил Брюс, заметив одобрительный взгляд Гарри. — Он на удивление щедр, когда дело касается качественного кофе. Наверное, это единственное, на чём он не скупился. Гарри усмехнулся, делая ещё глоток. Тепло растекалось по груди, немного разгоняя напряжение в плечах. — Я думал о Локи, — сказал Гарри после секундной паузы, решив, что Брюс заслуживает честности. — О том, что с ним сделали. Брюс кивнул, отпивая из своей чашки. Он не спешил с ответом — стоял рядом, глядя в то же окно, что и Гарри несколько минут назад. Молчание между ними было комфортным, лишённым неловкости. Два человека, просто существующие в одном пространстве. — Я тоже об этом думал, — наконец сказал Брюс. Его голос был тихим, задумчивым. — Если то, что ты сказал о Камне Разума правда... то он не просто контролирует. — Брюс сделал паузу, подбирая слова. — Он перестраивает нейронные пути. Буквально изменяет структуру мозга на физическом уровне. Синапсы формируются в новых конфигурациях. Нейротрансмиттеры высвобождаются по изменённым паттернам. Это... Он замолчал, хмурясь. — Это как перепрограммирование компьютера, — продолжил Брюс, — но компьютер при этом живой, сознающий, и он осознаёт, что его перепрограммируют. Представь, что кто-то переписывает твой исходный код, пока ты всё ещё работаешь. Каждая мысль, каждое воспоминание, каждая эмоция — всё проходит через изменённые фильтры. И ты не можешь остановить это, потому что сама способность сопротивляться уже изменена. Гарри почувствовал холодок, несмотря на тепло кофе. — На квантовом уровне, — тихо добавил он. — Что ещё хуже. Потому что это не просто химия или электрические импульсы. Это... — Он сделал паузу, вспоминая ощущения от скипетра. — Это изменение самой вероятностной природы сознания. Камень не просто заставляет думать определённым образом. Он делает так, что ты не можешь думать иначе. Все другие варианты мыслей, все альтернативные реакции — они перестают существовать как возможности. Квантовая функция коллапсирует только в одном направлении, снова и снова. Брюс побледнел. Гарри видел, как на его горле дёрнулся кадык, когда доктор сглотнул. — Боже, — прошептал Брюс. Рука, держащая чашку, слегка дрожала. — Это же... это хуже, чем любая форма промывки мозгов, которую я знаю. Это буквально переписывание личности на фундаментальном уровне. На уровне, где разум встречается с реальностью. — Именно, — Гарри сделал ещё глоток кофе, пытаясь согреться изнутри. Почему-то стало холодно, хотя температура в лаборатории не изменилась. — Вопрос в том, обратимо ли это. Повисла тишина. Тяжёлая, давящая. — Ты думаешь, что это необратимо? — голос Брюса был очень тихим.