Волчье сердце

Не объясняй слишком многого. В каждом объяснении скрывается извинение. Так что, когда ты объясняешь, почему ты не можешь делать то или другое, на самом деле ты извиняешься за свои недостатки, надеясь, что слушающие тебя будут добры и простят их.

Карлос Кастанеда

«Активная сторона бесконечности»

Мы с Сэмом молча шли по лесу. Каждый думал о своём. Я – о новой, абсурдной жизни, где я теперь – ходячая реклама оборотня из низкобюджетного фильма ужасов. Вожак, кажется, собирался с мыслями, обдумывая, как начать разговор. Видимо, он будет не из лёгких. Только для кого из нас? Для него, которому придется объяснять очевидные вещи, или для меня, которой придется это выслушивать, пытаясь сохранить хоть остатки здравого смысла? После того, как Эмбри прервал нас с Полом, мы отправились к дому Сэма. Приказ вожака – закон. Куда деваться. По пути Пол бросал на меня обжигающие взгляды. Зарождая во мне странное, необъяснимое и доселе неизвестное мне чувство. Что-то, что заставляло меня одновременно краснеть и… хотеть большего. Его взгляды были мне приятны. Даже не знаю как и объяснить. Мне просто хотелось, чтобы он был рядом. Чтобы его тепло обжигало меня, выжигая весь этот страх и неуверенность. Эмбри что-то болтал в начале нашего пути, но потом, видимо, понял, что его никто не слушает, и, вздохнув, замолчал. Пробубнив что-то по типу «Каденс бы так не поступила» и ускорил шаг. Кем была эта Каденс, я не знала. И, если честно, знать не хотела. Сейчас меня волновал только Пол, взявший меня за руку, переплетая наши пальцы. Словно так и должно быть. Словно наши руки были созданы друг для друга. Не успели мы подойти к дому, как из него выскочил Сэм. С таким видом, словно мы опоздали на апокалипсис. Уводя меня к лесу. Из-за чего нам с Полом пришлось рассоединить наши руки. И я в то же мгновение почувствовала пустоту, что окутала меня. А еще холод. Такой острый, что любая арктическая пустыня позавидовала бы. Словно оторвали часть меня. Это было… больно. Не физически, но глубоко внутри. И вот уже как минут двадцать мы с Сэмом молча идем по лесу. Лес. Не просто деревья, не просто какая-то там флора. Теперь я смотрела на него глазами оборотня. Каждое дерево – это не просто ствол и ветки, а древний свидетель, хранитель тысяч историй, видящий все, что происходит в его владениях. Я чувствовала запахи, которых раньше и не замечала: сырой земли, хвои, гниющей листвы, мокрой древесины после дождя. Каждый шорох, каждый треск ветки доносился до меня с невероятной четкостью. Я различала шелест крыльев пролетающей птицы, легкое копошение мыши в траве. Воздух был наполнен не просто влагой, а чем-то… живым. Я чувствовала, как корни деревьев переплетаются под землей, словно нервная система гигантского организма. Я чувствовала биение его сердца. Этот лес – резервация Квилетов – теперь был частью меня. И я – частью его. Дикая, неприрученная красота, первобытная сила, древняя мудрость. Всё это говорило со мной. И я понимала этот язык. Он был прост, но глубок. Как язык инстинктов. И посреди этого величия я чувствовала себя… маленькой. И в то же время – огромной. Частью чего-то невообразимого, древнего, могущественного. Частью этого леса. А еще, я чувствовала… его. Пола. Его запах, его присутствие, его тепло, которое, казалось, все еще витало в воздухе, словно невидимая нить, связывающая нас. И от этого становилось одновременно тревожно и спокойно. – И долго мы еще будем изображать тихий ужас в декорациях National Geographic? – Спросила я, нарушая лесную идиллию. Мой голос прозвучал слишком громко, спугнув стайку каких-то пичуг. – У тебя уже есть речь о важности моей роли в сохранении баланса вселенной? Или просто хочешь полюбоваться моей страдающей физиономией в лучах заходящего солнца? Сэм остановился и повернулся ко мне. В его глазах было что-то вроде… сочувствия? Вау, не ожидала. – Аяна, – начал он, и от его тона мне захотелось спрятаться за ближайшим деревом. Сейчас начнется. – Это... сложно. Ты должна понять... – О, я прекрасно понимаю, – перебила я, закатывая глаза. – Я понимаю, что моя жизнь только что превратилась в книжную историю, написанную под грибами. Что я теперь должна бегать за вампирами, защищать мир от зла и, вероятно, влюбиться в какого-нибудь оборотня. Ты только скажи, когда нужно будет подписывать контракт кровью. – Это не так, – возразил Сэм, но как-то неубедительно. – Правда? Тогда объясни мне, почему я чувствую себя как героиня третьесортного романа, у которой отняли волю и навязали судьбу, о которой она не просила? Он вздохнул, запуская руку в свои короткие волосы. Вид у него был, как у человека, которому только что сообщили о потопе. Лес молчал, как и Сэм. Мне это начинало надоедать. Моё терпение было на исходе – или это просто оборотень во мне начинал рычать? Я чувствовала, как кровь стучит в висках, а каждая клеточка тела требовала хоть какой-то ясности. – Вчера мы так и не успели поговорить, тебе нужен был отдых, – начал Сэм, его голос был непривычно мягким, но взгляд оставался твердым, не позволяя мне отвести глаза. Он смотрел прямо в меня, словно видел не просто девчонку, а... что-то большее. Не знаю, что это было, но мне не нравилось. – Но сегодня я отвечу на все твои вопросы. Но для начала ты должна выслушать меня! – добавил вожак, когда я уже открыла рот, готовясь выплеснуть первую порцию сарказма. Я демонстративно закрыла его, скрестив руки на груди. Отлично, значит, лекция. У меня всегда была аллергия на лекции, особенно когда они касались моей собственной, теперь уже абсурдной, жизни. – Оборотней, часто ошибочно принимаемых за вервольфов, – продолжил Сэм, игнорируя моё кислое выражение лица, – Происходящих от древних духовных воинов племени квилетов. Тогда воины и вожди могли покинуть свои тела и бродить как духи, общаться с животными и слышать мысли друг друга. Тем не менее, изменения повлияли на членов племени во время предводительства Тахи Аки и навсегда изменили их способности, дав возможность трансформироваться в гигантских волков. Гигантских волков. Мозг отказывался воспринимать это без внутренней насмешки. Я представила себе огромного лохматого зверя, который пытается пролезть в дверной проем. Идиотизм. – Гигантских волков, значит, – не выдержала я, и мой голос прозвучал суше, чем пустыня. – Это что, бонусная опция? Или я могу выбрать что-то поменьше? Ну, вроде борзой. Или, на худой конец, таксы? А то как-то перспектива превратиться в нечто, размером с малолитражку, меня не вдохновляет. Мне не нужна гигантская версия самой себя. Вполне достаточно и обычной. Сэм закатил глаза. Даже вожаки-оборотни умели это делать. – Нет, Аяна. Форма волка предопределена. И размеры зависят от твоей собственной силы, но все они значительно больше обычных волков. Замечательно. Значит, я не просто ходячая реклама для плохого фильма ужасов, я ещё и буду гигантской. Какой-то, видимо, очень сильной. Мой сарказм, похоже, был единственной силой, которую я осознавала. – Понятно, – пробурчала я, чувствуя, как где-то глубоко внутри начинает формироваться это странное, дикое ощущение, которое уже становилось мне привычным. Я вдруг подумала о Поле. О том, каким огромным он выглядел в своей волчьей форме. Значит, я могу стать такой же? Или даже больше? Я плохо помнила свое первое обращение. Сэм сделал глубокий вдох, будто собирался рассказать что-то еще более невероятное. – Когда член нынешнего поколения сталкивается с запахом вампиров, его телосложение меняется ещё до того, как он начнет обращаться в первый раз. Оборотней нашего племени также называют квилетскими оборотнями. И тут я перестала сдерживаться. Все накопившиеся абсурд и раздражение вырвались наружу. Вампиры. Как я могла забыть? Эти ходячие бледные холодильники, которые так любят ночные прогулки. – Так, стоп, – я сделала шаг вперед, сокращая расстояние между нами. – Значит, вся эта история – не просто про древние квилетские предания и родовые духи. Это реакция на... на этих бледных, искрящихся трупов? Значит, если бы эта кучка мертвецов не заявилась сюда, я бы сейчас спокойно смотрела сериалы и ела пиццу, а не слушала лекции о шерстяных трансформациях? Я бы была нормальной. Это просто… потрясающе. Мой голос был полон яда. Сэм снова вздохнул, его плечи чуть опустились. Он выглядел усталым. – В некотором смысле, да. Именно присутствие «холодных», как мы их называем, активирует ген трансформации в новом поколении. Наши тела изменяются, чтобы защитить племя и территорию от угрозы, которую они представляют. Значит, я — живая сигнализация. Или сторожевой пёс. Причём, пёс, который даже не просил о такой работе. И эта «угроза» активировала не просто ген, а, кажется, целый набор проблем для моей и без того не идеальной жизни. Вот бы я могла просто сказать «нет». Но что-то подсказывало мне, что в этом романе такого варианта нет. Сэм закончил рассказ о том, как древние воины бродили духами и общались с животными. Звучит, конечно, как сказка на ночь, только вот почему-то теперь это было частью моей реальности. Сказка, которая пыталась меня сожрать. – Легенда гласит, что один духовный воин, Утлапа, хотел использовать эту силу для порабощения соседних племен, хохов и маках. Не желая использовать силы воинов для таких чудовищных целей, вождь Таха Аки изгнал его из племени. Однажды вождь оставил свое тело в укромном месте, чтобы обследовать долину в своей духовной форме, разыскивая в этом районе все, что может представлять угрозу для племени. Утлапа последовал за ним и овладел его телом, затем перерезал горло его телу, чтобы предотвратить возвращение Таха Аки. Я слушала, но в голове крутились свои вопросы. – Подожди, – перебила я, хмурясь. – Значит, эти духи могли просто так вселяться в чужие тела? Это как… как одержимость? И если этот Утлапа такой плохой парень, почему он просто не вселился в тело самого сильного воина и не разнес всех в щепки? Зачем ему было убивать вождя? Сэм нахмурился, похоже, не ожидая, что я углублюсь в детали. – Это… сложный вопрос. Духи не могли просто так вселяться в любое тело. Должна быть определенная связь, какая-то лазейка. Утлапа воспользовался тем, что Таха Аки оставил своё тело без защиты. А почему он не вселился в другого воина… Возможно, ему нужна была власть. Вождь – это символ, его тело – ключ к контролю над всем племенем. – Звучит как дешевый триллер, – пробормотала я, но Сэм, кажется, не услышал. Или сделал вид, что не услышал. Он продолжил: – Вождь некоторое время бродил в форме духа, наблюдая, как вор совершает ужасные поступки со своим народом. Однажды дух вождя нашел большого, красивого волка в лесу. Хотя он и завидовал физической форме волка, ему в голову пришла идея. Он попросил волка поделиться с ним своим телом, и волк согласился. Бросившись обратно в деревню как волк, он встретил группу воинов и попытался заявить о себе, взвизгивая квилетские песни. Один из воинов, пожилой человек по имени Ют, понял, что волк находится под контролем духа, и, не подчинившись приказу узурпатора Утлапа не входить в духовный мир, оставил свое тело, чтобы поговорить со зверем. Ложный вождь, встревоженный тем, что Ют входит в духовный мир, боясь, что его предательство будет раскрыто, убил воина. Таха Аки пришел в ярость и бросился убивать человека; его эмоции были слишком сильны для волка, и они превратились в великолепного человека, великолепную плотскую интерпретацию безупречного духа Тахи Аки. Ложный вождь был убит, и все было быстро исправлено. Таха Аки родил многих детей и обнаружил, что его сыновья в зрелом возрасте тоже могут превращаться в волков. Так появились оборотни. Вся стая состоит из потомков этого первоначального волка. Я посмотрела на Сэма, пытаясь переварить услышанное. – Погоди, то есть, чтобы стать оборотнем, нужен дух, вселившийся в волка, а потом родивший детей? И вся эта стая – это потомки одного волка? Это что, инцест в особо крупных размерах? Неужели у вас тут нет проблем с генетикой? И почему дух просто не вселился в другого человека? Зачем ему вообще понадобился волк? Сэм закрыл глаза и глубоко вздохнул, всем видом показывая, что мой уровень занудства и придирчивости превышает все допустимые пределы. – Аяна, – сказал он медленно, словно разговаривая с ребенком. – Это легенда. Не нужно воспринимать все буквально. И потом, это было очень давно. Возможно, правила были другими. И да, стая – это потомки Таха Аки, но за столько поколений… Генетика уже давно перемешалась. Это не так просто, как ты думаешь. – То есть ты признаешь, что в этой истории полно дыр? – Уточнила я, торжествующе вскинув бровь. – И что меня, возможно, втянули во всю эту дичь, основываясь на сказках, рассказанных у костра? Сэм промолчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Лес продолжал давить своей зеленью. И да, я начинала чувствовать себя этакой дикой нимфой, попавшей в дурно пахнущий зоопарк. Но мне это всё ещё не нравилось. Я хотела домой, в душ и за порцией острого сарказма в чате. Но вместо этого я слушала Сэма и его лекции о мистических зверях. – Внешность оборотня может отличаться как у человека, так и у волка, – вещал Сэм, как профессор, читающий лекцию нерадивым студентам. – Мой волк огромный, черный, высокий, но более толстый и гораздо более мускулистый по сравнению с другими, с похожими на кинжал резцами и ужасным рычанием, похожим на длительный раскат грома. Мою волчья форма часто принимают за «медведя». Я хмыкнула. – То есть, ты – просто огромный чёрный комок мышц? Забавно. Значит, я, наверное, буду выглядеть как облезлый чихуахуа с крысиным хвостом. Или, может, как помесь болонки с тараканом? Главное, чтобы не как ты. Иначе это будет слишком скучно. Сэм пропустил мой комментарий мимо ушей, как будто привык к моим оскорблениям. Ну, справедливо. Он был таким же раздражающим. – Отличительный цвет и характеристики каждого волка соотносятся с истинным «Я» каждого волка, – продолжил он, и я почувствовала, как мой сарказм достигает критической точки. – Квил и Пол шутят, что мой черный мех вызван «черным сердцем», а шоколадно-коричневый мех Квила отражает то, насколько он «сладок». Никакого реального объяснения этого явления не дано; ни к чему, возможно, не следует стремиться, изменчивость — это основа живых существ. – Черное сердце, серьезно? – Я не выдержала и фыркнула. – Значит, у меня волк будет цвета радуги, потому что я вся такая многогранная и сложная? Или может быть, цвета кофе, потому что я не могу без него жить? Это как гороскоп для оборотней. «Сегодня тебе повезет, если ты встретишь вампира и перегрызешь ему глотку». Полный бред. Сэм тяжело вздохнул. – Это просто способ объяснить, почему мы все разные. Это символизм, Аяна. Ты слишком зацикливаешься на деталях. – Я зацикливаюсь на деталях, потому что вся эта история – одна большая деталь, которая сломала мою жизнь! – огрызнулась я. – И если уж на то пошло, то какой цвет у Пола? Надеюсь, не кроваво-красный. Потому что это было бы слишком очевидно. Сэм проигнорировал мой вопрос. – Длина нашего меха так же зависит от длины волос носителя. Именно поэтому все квилеты коротко острижены, тебе тоже это предстоит. Для большего удобства. Мои пальцы невольно коснулись моих длинных волос. Которые я так тщательно отращивала. И ухаживала. – Что? Нет! – Я резко отшатнулась, как будто меня ударило током. – Вы не посмеете! Мои волосы – это святое! Я скорее буду бегать по лесу махнатым чудом и кусать вампиров за пятки, чем позволю кому-то их остричь! Сэм смотрел на меня с плохо скрываемой усмешкой. – Это необходимо, Аяна. Длинные волосы будут мешать трансформации. Иначе твой волк будет выглядеть так, будто его только что вытащили из стиральной машины. Я представила себе лохматого, взъерошенного зверя, с клочьями волос, торчащими в разные стороны. И, надо признать, это было не очень привлекательно. Но все равно! Мои волосы! – Ладно, – проворчала я, сдаваясь под его взглядом. – Но только подстричь. Никакой стрижки под горшок! И никаких идиотских узоров бритвой! Если я и стану оборотнем-фриком, то только по своей воле. Сэм улыбнулся, и эта улыбка мне совсем не понравилась. Я подозревала, что меня ждет еще много «приятных» сюрпризов в этой новой, сумасшедшей жизни. И что мои волосы – это только начало. Солнце пробивалось сквозь листву, создавая на земле странные, танцующие тени. Идеальный фон для сказки, которая превратила мою жизнь в фарс. – Инстинкт к обращению срабатывает только тогда, когда член племени пересекает запах вампиров и чувствует потребность племени в защите, – продолжал Сэм, словно читал мне инструкцию по эксплуатации нового гаджета. – Нет точного возраста, чтобы определить, является ли член достаточно взрослым, чтобы активировать ген, только количество особей, необходимое для подсчету числа приближающихся вампиров. Преобразование обычно происходит примерно тогда, когда парень достигает зрелости, и сопровождается внезапным всплеском роста, продолжающимся около двух месяцев. Ты вторая женщина оборотень в истории племени. Я уставилась на него, моргая. – Стоп. Вторая женщина? Серьезно? Это что, типа, гендерное неравенство в мире оборотней? Почему так мало девчонок превращается в гигантских лохматых зверей? Мы недостаточно злобные? Или у нас просто более важные дела, чем гоняться за вампирами? Сэм нахмурился. – Это… редкость. Гены передаются по мужской линии, но иногда… случается. И это не значит, что женщины-оборотни слабее. Наоборот. – Окей, окей, – отмахнулась я. – То есть, я – избранная. Специальный выпуск. Коллекционное издание. Супер. И что, меня теперь будут водить по племени и показывать как экспонат в музее? Он снова вздохнул. – Не будь такой циничной, Аяна. Это… это важно. Ты часть чего-то большего. – Да, чего-то большего, что испортило мне жизнь, – пробормотала я себе под нос. – Трансформация или «поэтапность» — это внезапный и насильственный процесс, – продолжал Сэм, игнорируя мой сарказм. – Начальная трансформация, кажется, вызвана гневом. Чтобы снова стать человеком, оборотню нужно успокоиться и сконцентрироваться на постепенном возвращении в человеческую форму. – А если я не хочу успокаиваться? – Поддразнила я. – Если я хочу остаться огромным волком и гонять овец по полям? Или грызть вампиров? Кто меня остановит? Ты? Сэм посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. – Ты должна научиться контролировать себя, Аяна. Иначе ты будешь представлять опасность для всех, включая саму себя. – Опасность? Я? Не смеши, – фыркнула я. – Я опасна только для тех, кто пытается отобрать у меня последний кусок пиццы. – Наши волки развивают огромную скорость, превышающую сто миль в час, что позволяет нам обогнать автомобили. По сравнению с вампирами, мы очень похожи по своей сверхъестественной скорости. Утверждается, что быстрый волк может опередить среднего вампира, и, наоборот, быстрый вампир может опередить среднего волка. Это указывает на то, что мы относительно равны по скорости. – Так, стоп, – перебила я. – Значит, мы гоняемся за вампирами наперегонки? Это как Формула 1, только вместо болидов – гигантские волки и бледные трупы? И если у меня будет достаточно спонсоров, я смогу стать самой быстрой волчицей в La Push? Сэм закатил глаза. – Это не игра, Аяна. Это борьба за выживание. – Да ладно тебе, Сэм, – усмехнулась я. – Признайся, в глубине души тебе нравится эта идея. Представь себе: «Гран-при La Push: Волки против Вампиров». Звучит круто, правда? – Даже в своих человеческих формах мы легко быстрее и обладают большей выносливостью, чем все люди. Лиа и Джейк самые быстрые члены стаи. Ты скоро с ними познакомишься. – Лиа и Джейк, – повторила я, пробуя имена на вкус. – И кто из них самый раздражающий? Просто чтобы я сразу знала, кого избегать. Сэм покачал головой, кажется он был на пределе. – Ты должна тренироваться, Аяна. Научиться использовать свои новые способности. Иначе ты будешь обузой для стаи. – Обузой? Я? Да я могу научить вас всех, как правильно саркастично комментировать происходящее! Это очень полезный навык, между прочим, – возразила я. – И вообще, почему я должна что-то доказывать? Может, я просто хочу быть нормальной. Может, я хочу вернуться к своей старой жизни. Это вообще возможно? Сэм посмотрел на меня с грустью. – Нет, Аяна. Это уже невозможно. Ты – оборотень. Ты – часть стаи. И ты должна принять это. Принять? Легко сказать. А как принять то, что твоя жизнь только что превратилась в кошмарный сон, из которого нет выхода? Как принять то, что ты теперь связана с кучкой оборотней и стаей вампиров, которые, кажется, просто ждут, когда ты оступишься? Как принять то, что ты больше не принадлежишь себе? Я молчала, смотря на танцующие тени на земле. И в этот момент я почувствовала не страх. И не гнев. А просто усталость. Усталость от борьбы. Усталость от вопросов, на которые нет ответов. Усталость от того, что я больше не знаю, кто я такая. Может быть, Сэм прав. Может быть, мне действительно нужно принять это. Но как? Как принять то, что кажется совершенно невозможным? Лес затих, словно прислушиваясь к каждому слову Сэма. А я чувствовала себя так, будто попала на презентацию очень странного, но потенциально смертельно опасного продукта. – В человеческом облике наша сила почти сверхчеловеческая, – продолжал Сэм, его голос был ровным, но в нем чувствовалась скрытая мощь. – В волчьем облике мы не только намного крупнее обычных волков, но и сверхъестественно сильнее. В этой форме наша сила невероятна и почти эквивалентна силе вампира. Полностью обращённый оборотень может легко одолеть и убить любого вампира. Я подняла бровь. – Почти эквивалентна? То есть, я буду этаким биологическим оружием против этих ходячих холодильников? Приятно знать, что я не просто бреду по лесу, а ношу в себе целый арсенал. Так, а если я в человеческой форме начну бить по груше, она провалится в стену? Или я просто сломаю себе руку? Надо же знать границы своих возможностей, прежде чем начать крушить всё подряд. Сэм закатил глаза, но ответил без тени иронии. – В человеческой форме ты будешь сильнее и быстрее обычного человека, но не до такой степени. Полная сила проявляется только в волчьем облике. И да, ты сможешь нанести вред вампиру. Такова твоя цель. – Моя цель, значит, – пробормотала я, чувствуя, как очередная часть моей старой жизни отмирает. – Звучит, как будто у меня уже есть инструкция к применению. – Оборотни имеют температуру тела примерно 108°F, – продолжил Сэм, игнорируя моё брюзжание. – Эта высокая температура позволяет оборотням выдерживать очень холодную погоду и затрудняет их перегрев. Это также делает очень трудным для вампиров наносить им вред в бою, потому что вампиры чрезвычайно чувствительны к высоким температурам. – Отлично, – я скептически скривила губы. – Значит, я теперь ходячий обогреватель. И что, мне теперь не нужны будут куртки зимой? А летом я буду растапливать асфальт, просто идя по нему? Как вообще можно спать с такой температурой? Или это как с лихорадкой – постоянно жарко, но чувствуешь себя нормально? И это точно помогает в бою? Вампиры что, просто начнут плавиться от моего присутствия? Сэм кивнул. – Тебе будет комфортно в любую погоду. И да, для вампира наша температура – это почти обжигающий огонь. Это отпугивает их, дает нам преимущество. Я представила, как какой-нибудь вампир, весь такой бледный и холодный, корчится от моих «горячих» объятий. Это было... забавно. – Мы можем регенерировать очень быстро, – Сэм не давал мне опомниться, продолжая свой монолог. – Несмотря на то, что мы не бессмертны, наши способности позволяют нам продолжать сражаться даже после серьезных травм. Однако в некоторых случаях такое ускоренное лечение может быть вредным. – Вредным? – я чуть не подавилась воздухом. – То есть, я могу сломать себе ногу, и она мгновенно срастется криво? Или мне отрежет руку, она отрастет, но будет расти из головы? Вы хоть объясняете, что значит «вредным»? А то я могу придумать такие варианты, что вы пожалеете, что вообще рассказали мне об этом. Сэм снова тяжело вздохнул. – Если ты получишь серьезную травму, но не трансформируешься, или если часть твоего тела будет оторвана, а ты не обратишься немедленно, то регенерация может произойти неправильно. Поэтому важно быстро трансформироваться в волка в случае серьезной травмы. – Значит, если меня собьет машина, я должна первым делом превратиться в собаку, а не звонить в скорую? – уточнила я, пытаясь осознать весь абсурд. – Отличный план, Сэм. Прямо гениальный. – Оборотни несут животный запах, который делает нас непривлекательными для вампиров, облегчая вампирам сопротивление искушению, вызванному нашей кровью, – закончил Сэм, и в его голосе прозвучало некоторое облегчение, будто он наконец сбросил с себя тяжелый груз. Я недоверчиво посмотрела на него. — Животный запах? То есть, я пахну, как мокрая псина? Это просто… унизительно. Так, а если я приму душ, этот «животный запах» смоется? Или он пропитывает меня насквозь? Это как-то влияет на мою способность ходить на свидания? Или мне придется объяснять каждому парню, что я не просто так пахну лесом и сырой землей, а потому что я – оборотень, и это мой защитный механизм от вампиров? Сэм медленно покачал головой. – Запах всегда будет с тобой, Аяна. Он часть тебя. И нет, он не отталкивает людей. Только вампиров. – Замечательно, – пробормотала я, понюхав собственное запястье. Кажется, я ничего не чувствовала, кроме запаха мыла и, возможно, легкой нотки страха. – Значит, я теперь не только ходячий обогреватель и биологическое оружие, но ещё и дезодорант от вампиров. Просто супер. А на комаров это действует? Я посмотрела на Сэма, пытаясь найти хоть что-то нормальное во всем этом бреду. Но не нашла. Моя жизнь изменилась. И, похоже, она никогда не станет прежней. И это меня бесило. Бесило до такой степени, что я почувствовала, как где-то глубоко внутри начинает зарождаться этот странный, дикий гнев. Гнев, который, как сказал Сэм, мог вызвать... трансформацию. Чёрт. Дом встретил нас теплом и шумом — не тем холодным, натянутым теплом, которое бывает у людей с хорошими манерами, а настоящим, плотным, домашним теплом: дымок от супа, скрип табуретов, смех, который садится в углах кухни и отказывается уходить. Свет лампы падал мягко, словно бархат, и даже воздух казался менее чужим, чем за окном леса. Мы подошли к столу, где ребята уже сидели, обхватив тарелки, как прежние хозяева этого мира. Сэм встал у изголовья — естественно, как все вожаки, он занимал место, которое говорило само за себя. Я вскользь заметила, как его поза становилась тверже, когда взгляд задержался на месте для меня; это был тихий приказ — «ты в безопасности», произнесённый без слов. Я села рядом с Полом. Его присутствие было таким же реальным, как стул под мной и тарелка на столе: не навязчивое, но постоянное, как ритм старого дома. Он убрал локон с моей шеи, не глядя, и его рука лёгла на спинку моего стула. Пальцы обвили дерево, как будто в них жила привычка — привычка быть рядом. Периодически они скользили вниз и нашли моё голое плечо: лёгкое, почти случайное прикосновение, которое было одновременно и согласием, и обещанием. Каждый раз, когда его ладонь касалась моей кожи, я чувствовала, как где‑то под ребрами что‑то размягчается, как если бы лёд в груди медленно таял. — Ты как? — прошептал Пол, не отрывая взгляда от меня. Его голос был низким и тихим, таким, что можно было услышать в нём и зверь, и человек. Я знала, что он чувствует меня — не только потому, что мы были связаны печатью, но потому что в его прикосновениях было то самое, чего я искала и чего боялась найти. — Всё нормально, — ответила я и добавила, прежде чем он успел углубиться в заботу: — Я ещё не готова к чайной церемонии с медведями, но могу выжить без побочных эффектов. Ребята засмеялись — не издевкой, а тем добрым, просторным смехом, который согревает даже без слов. Квил бросил в мою сторону шутливый взгляд, Эмбри хлопнул по плечу того, кто что‑то рассказал, и на мгновение кухня наполнилась таким звуком, который я не слышала уже очень долго: это был звук стаи, обескураживающе простой и правдивый. Эмили разливала суп, и тепло от миски поднималось к моему лицу. Оно было — снова — реальностью, противоотрутой к тому холодку, что поселился во мне после превращения. Еда пахла просто и честно: мясом, травами, дымком. Я взяла ложку и отхлебнула — и на вкус всё было вкусно в том несомненном, человеческом смысле, который возвращал меня к мелочам. Это был мир, где можно есть, смеяться, испытывать уколы смущения и тут же забывать о них. Каждый раз, когда Пол скользил ладонью по моему плечу, что‑то в моём животе отдавало лёгким, почти животным током. Это было не больно — скорее предчувствие: как если бы моя внутренняя сторона груди узнавала старую мелодию и уже не хотела её больше отпускать. Я ловила себя на том, что хочу закрыть глаза и позволить ему держать меня — не потому, что я беспомощна, а потому что, быть может, впервые за всё это время мне было по‑человечески спокойно. — Ты выглядишь лучше, — сказал Квил небрежно, и в этой фразе не было ничего героического, но она прозвучала как честный комплимент. Я улыбнулась — та улыбка была реальна, не то притворство, которым я часто прикрывала страх. — Это заслуга супа и нечастых визитов душа, — парировала я, и над столом послышался дружный хохот. Моя саркастическая защита работала сама собой, как шершавый щит, но под ней теперь жил тонкий слой благодарности. Благодарности за простоту момента: за тёплый стол, за голую щёку, которую кто‑то поглаживает, за присутствие людей, которые не требуют объяснений. Пол провёл пальцем по коже чуть сильнее, будто проверяя, не исчезла ли я совсем. Его прикосновение не было собственническим — скорее, оно говорило: «Я здесь. Я рядом.» И это было достаточно. В какой‑то момент я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время «дом» перестал быть абстрактным словом. Он стал запахом супа, шорохом кресла, тёплым касанием по плечу и едва различимой музыкой чьих‑то голосов рядом. Он стал тем местом, где можно не пытаться быть сильной каждой секундой, а позволить себе быть просто собой — с сарказмом, с сомнениями, с усталостью и, иногда, с уязвимостью. Я положила ладонь на ту, что лежала на спинке стула — чтобы дать знать, что и я здесь. Пол сжал её чуть сильнее, и в этом сжатии был целый мир: обещание защиты, тихая гордость и ледяной, но добрый огонь, который не жёг, а согревал. Мы сидели так еще некоторое время, пока разговоры теряли форму и становились просто шумом, мягкой подкладкой под наши мысли. Я слушала и смеялась, отвечала и молчала — и впервые от этого молчания не становилось страшно. Напротив: оно казалось частью разговора, глубоким ответом, который не требовал слов. Когда свет лампы мелькнул на поверхности суповой миски, я подумала о том, как странно устроена жизнь: она может сломать тебя, а может и собрать обратно — но всегда по‑своему. Сейчас она собирала меня медленно и осторожно: ложка за ложкой, прикосновение за прикосновением, смех за смехом. И в этот тихий, почти священный момент мне было неожиданно ясно, что дом — это место, где можно позволить себе быть и зверем, и человеком одновременно, и где рука на спинке стула способна объяснить больше, чем сотня слов.