Лестер и математический анализ

Если буду совсем тряпка — вытрите мною пыль с вашей лестницы.

В.В. Маяковский

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода.

Евангелие от Иоанна 12:24

Лестер вышел из ванны и по привычке потянулся к крючку, на котором висел его тёмно-зелёный халат. Пальцы зацепили что-то шёлковое, и парень, не тратя время на раздумья, натянул его на плечи. Халат оказался мал, но пах мужским парфюмом. «Нового любовника нашла», — отстранённо подумал Лестер и повесил халат обратно. Он ещё раз оглядел его и с тоской подумал, как приятно было бы сейчас влезть в растянутые домашние штаны и развалиться на диване с игрой на приставке Ноа. Если подумать, одна из причин, почему Лестер устал от прошлой жизни, до смешного банальна: он был слишком прост и недостаточно элегантен, как и многие мужчины. Парень никогда не забудет, каким брезгливым взглядом его одарила одна из бывших покровительниц, когда он плюхнулся на обитый бархатом диван, раздвинул ноги и запустил руку в трусы, чтобы почесать промежность. Ноа, конечно, тоже первое время недовольно поджимал губы, когда видел подобное, но он сам мужчина и тоже такое вытворял втихаря, думая, что Лестер не замечает. Пока парень не подкрался к нему со спины и не поделился ценным советом, под каким углом лучше просовывать руку в штаны, чтобы удобнее обхватить яйца и поправить их. От испуга и неожиданности Ноа чуть не прибил Лестера: подпрыгнул на месте и врезал локтем по рёбрам, а когда парень согнулся от боли, осознанно влепил затрещину. Зато после того случая Ноа перестал пытаться вести себя как чопорный джентльмен из романов Джейн Остен. Жаль, что Лестер так не нашёл сил обрушить на него страшную правду. «Ноа, ты не похож на мистера Дарси. Ты похож на злобного, вечно недовольного, ворчливого гнома», — скажи это Лестер, Ноа сразу отправит его на тот свет. Лестер посмотрел вниз. Его старые джоггеры и свитшот валялись на полу. Он наклонился поднять их и хмуро осмотрел. Почему-то влезать в эту одежду ему не хотелось — не хотелось вспоминать ничего, что было связано с Шарлоттой. Ни то, что она была лучше всех остальных покровительниц, проще их, ни то, что она действительно влюбилась в него и скрывала чувства, надеясь, что Лестер не поймёт. Она как никто другой знала, что мужчина, которому от женщины нужно что угодно, кроме её любви, никогда не оценит искренности. Они осмеют эти чувства, очернят, не поймут, отмахнутся, сбегут. Лестер разбил ей сердце тем, что сначала осмеял… «Лотта, ты по мне скучала? Не могла уснуть в ожидании нашей встречи?» …затем очернил… «Женская любовь? Её не существует. И между нами её тоже нет, даже не смотри так на меня. Ты ведь знаешь, что именно мы любим в друг друге». …не понял, отмахнулся… «Ты орёшь на меня и орёшь! Хватит звонить мне ночами, я не хочу к тебе возвращаться! Зачем мне твои деньги, если ради них столько дерьма выслушивать приходится? Скучаешь? Да мне плевать, я не виноват, что у тебя богатая фантазия и ты придумала то, чего нет, не было и не будет». …И сбежал. Сбежал, оставив цепь, но прихватив дорогое украшение. Придя к Шарлотте тогда, в холод, ночью, когда она лежала в кромешной темноте с очередным мигренозным приступом, Лестер узнал, что это украшение она сделала ему специально на заказ и он волен делать с ним всё, что захочет. Лестер не идиот и с моралью у него с детства не задалось: он пожал плечами и хотел покинуть душную комнату, в которой было слышно даже собственное дыхание. Он уже думал, сколько выручит, продав безделицу, но Шарлотта как с цепи сорвалась: вскочила с кровати, подлетела к нему, выхватила украшение и как безумная начала бить его о стену. Увы, пострадали только стена и руки женщины, на чокере же ни царапины не осталось. А затем она выбросила украшение в окно. Вероятно, чокер так и лежит в траве, поблёскивая светом бриллиантов, когда лучи солнца пробиваются сквозь заросли неухоженного сада. Да, Лестер был эгоистом, но что он мог поделать, если не любил эту, в общем-то неплохую, женщину? Единственная её ошибка была в том, что она не убила в себе чувства, а его — что пользовался ими, стремясь получить больше выгоды. Лестер глянул на себя в зеркале, причесал мокрые волосы. Ему предстоит тяжёлый разговор с Шарлоттой. Но он пришёл лишь потому, что знал: она поможет. «И всё же, что мне сказать? — Лестер завертел головой и даже открыл шкафчик в ванной. На полках стояли бесчисленные флаконы духов, средства для ухода, маленькие баночки с охлаждающей мазью от головной боли. Он нашёл свой старый дезодорант и духи, аромат которых она обожала на Лестере. Но что-то ему подсказывало, что сегодня ни в коем случае нельзя ими пользоваться. — Просто освежусь». Кое-как приведя себя в порядок, Лестер покинул ванную. Гостиная, мрачная, как и все комнаты в этом безжизненном доме, уставленная вазами, статуэтками и полками, увешенная картинами, веерами и расписными тарелками, пустовала. Недоверчиво озираясь по сторонам, Лестер поднялся по лестнице на второй этаж. Из комнаты Шарлотты брезжил слабый свет. Он вошёл, аккуратно ступая по мягкому ворсистому ковру. Холодный свет экрана ноутбука сливался с тёплым светом настольной лампы. Шарлотта сидела за столом, быстро что-то печатая. Рядом остывала чашка чая. — Садись, — не глядя на Лестера, проговорила она. Её пальцы летали по клавиатуре. Глаза, сосредоточенно прищуренные, бегали по строчкам. — Дай мне минуту. Пить сам себе налей. Лестер опустился в тёмно-зелёное бархатное кресло и с облегчением отметил, что свет лампы сюда не распространялся. Выражение его лица было не различить. Он сидел неподвижно, боясь помешать её работе, поэтому терпеливо ждал, когда вдохновение покинет женщину, и она переключится на него. Наконец она поставила точку, громко щёлкнув по клавише, и закрыла программу, в которой писала. Откинувшись на спинку стула, женщина устало вздохнула и смежила веки. Посидев так пару секунд, она открыла глаза и вперила взгляд в Лестера. Использовать только дезодорант было правильным решением: Шарлотта даже не скрыла того, что принюхивалась, чем от парня пахнет. Он видел это по её трепещущим ноздрям. Её костлявая бледная кисть прикрывала грудь с выпирающими под кожей рёбрами. Когда она делала глоток вина, мышцы на шее натягивались, и такими они казались сухими и тонкими, словно ниточки, что Лестер отвернулся. Он знал, что она красивая и стареет аккуратно. А потому убеждался, что у него к Шарлотте нет и не было нежных чувств, иначе ему обязательно захотелось поцеловать её хрупкую шею и прижаться губами к холёным пальцам. А если бы на её месте сидел Ноа? От одной мысли о нём в груди потеплело. И Лестеру стало жаль женщину. Её никто не любил, и даже муж её презирал. Взгляд Лестера упал на китайскую фарфоровую вазу. Невероятное мастерство дышало в каждой веточке, бережно изображённой художником, в бледно-алых цветках и элегантной иероглифической письменности. — Муж привёз, — пожала она плечами, проследив за его взглядом. — Он вдруг объявил, что будет жить в моём… снова будет жить в нашем доме. Она имела в виду тот, в котором они сейчас сидели. — И поставил эту вазу в мой кабинет. Ничего уродливее в жизни не видела. Лестер хмыкнул и пожал плечами. — Зачем ты пришёл? — спокойно, без тени осуждения спросила она. — Разве мы не попрощались? — Я по делу. Лестер наклонился вперёд, поставив локти на колени, и нервно облизнул губы. — Твой муж ввязался в финансирование нашего университета. — Он уже третий год финансирует его. Что ты мне хочешь этим сказать? Шарлотта обхватила кружку с чаем двумя руками и поднесла ко рту. Лестер же внимательно смотрел ей в глаза, которые она из вежливости не могла спрятать от него. — Это он развернул этот скандал в СМИ. Я правильно понял? Шарлотта часто заморгала и нервно повела головой. Затем она кивнула. — Зачем он это сделал? Зачем ему понадобились мы с Ноа? Шарлотта задумчиво посмотрела в окно. Дождь расходился всё сильнее и сильнее, ветки трещали от грозных порывов ветра. Неподвижная и скованная, она казалась печальной статуей. — Я не знаю. Его личный бренд — это правильный, консервативный политик, который заботится о воспитании и образовании молодёжи. Я думаю, он ничего не знает про вас двоих, ему просто нужно было любое доказательство развращённости, с которой он намерен бороться. В своих предвыборных речах. Лестер сдвинул брови и сцепил руки в замок. Его лицо омрачила глубокая задумчивость. Его догадки подтвердились. Шарлотта внимательно рассматривала парня, прежде чем тихо произнести: — Ты повзрослел. И возмужал. Лестер встрепенулся и растерянно взглянул на женщину. Она сказала именно то, что он хотел услышать, а потому и потерял нить разговора. Он смотрел на неё как олень в свете фар смотрит на несущийся автомобиль, и его сердце забилось чаще. И Лестер знал, что это не любовный трепет. Он был словно муха, застрявшая в паутине. Он боялся. Но и Шарлотта не была паучихой. Она была другой несчастной мошкой, которая так отчаянно пыталась выбраться из липких сетей, что сама себя намертво замуровала. И паук приходил, пил немного её крови, оставляя ровно столько, сколько нужно для того, чтобы не умереть, и оставлял её. Каково ей было видеть, что сопляк, которого она ни в грош не ставила, выбрался из грязи и счастлив? Он ищет выход там, где другие бы сдались. Лестер пришёл к ней за помощью, не боясь унижения. Так почему она, имея связи, деньги, влиятельного мужа, каждый день ложится в постель, надеясь не проснуться? — Я работаю в автосервисе, коплю на учёбу, — прочистив горло и застучав ногой по паркету, сообщил Лестер. — Зарабатывать свои деньги сложно. Шарлотта неопределённо хмыкнула и поджала губы. — Молодец… — прошептала она, сжимая шёлк халата в кулаках. Как же сильно она ненавидела мир за то, что он устроен именно так и никак иначе. Как сильно она ненавидела себя за то, что в ней не было стержня. Без него Шарлотта, влюбляясь, превращалась в размазню, теряла себя, унижалась. И за все сорок лет своей жизни она не встретила никого, кто от неё не отвернулся бы. Никого из её знакомых не бросали молодые любовники и любовницы, а её бросали. Даже они, паразиты, сосущие кровь, тянущие деньги — даже они вытирали о неё ноги. Этот поток мыслей нахлынул на несчастную женщину и унёс далеко отсюда. Шарлотта не чувствовала своего тела. Она не знала, сидит ли сейчас или стоит, где находится, где её руки — на коленях, на столе? Она потерялась в своей боли, в жестоких мыслях, которыми терзала себя изо дня в день. Шарлотту тошнило от самой себя, но мысли никуда не девались — становились лишь страшнее. Слова, казалось, превратились в ножи. Шарлотте хотелось, чтобы кто-нибудь перекрыл ей дыхание, расцарапал лицо, выколол глаза и выдернул сердце из грудной клетки. Ей хотелось, чтобы весь ужас, который она чувствовала, наконец отразился на её теле. Если бы душевные раны оставляли видимые увечья, может, кто-то помог бы ей? Однажды она не выдержала и разрыдалась, признаваясь во всём своей матери, но услышала в ответ: «Мне стыдно, что ты моя дочь». После этого что-то в ней умерло, не проронив и семени, из которого что-то бы да выросло. Она умерла, не породив ничего, и это страшное одиночество было неодолимым. Всегда одна, слишком глупая, слишком открытая, слишком наивная. Шарлотта не смогла умереть душой, а потому не смогла и возродиться. Она не сможет породить новую жизнь, потому что у неё это отняли. Сильная головная боль привела её в чувство, а ещё боль в плече: Лестер испуганно тряс её и звал по имени. Лицо женщины было неприятно мокрым. А пальцы ломило оттого, как она сильно сжимала их. Шарлотта посмотрела на своё отражение в погасшем экране ноутбука и содрогнулась. Утерев трясущимися пальцами солёные слёзы, она истерично хохотнула, а затем разрыдалась. Надрывный плач перебивался режущим уши, звонящим смехом. Женщина мелко тряслась, странно вытягивалась и поджимала ноги, сжимала руки в кулаки так, что пальцы белели. Шарлотта ловила ртом воздух, но всё снова обрывалось нечленораздельными криками, жутким смехом и плачем. Капли наперебой стучали по стеклу, за окном шумела листва и выл ветер, искусственный камин потрескивал в соседней комнате. Мрачная комната, чёрный интерьер, удушливый запах аромамасел — Лестеру казалось, он сам сходит с ума. Парень растерянно озирался по сторонам в поисках чего-то, что могло бы её успокоить, но ничего не попадалось на глаза. Одни бесполезные статуэтки, вазы с сухоцветами, полки с книгами и хламом вроде украшений, духов и афиш из театров — что из этого может помочь человеку с истерическим припадком? Шарлотта могла в любую секунду упасть со стула и покалечиться. Здесь везде острые углы, стекло и фарфор. Лестер схватил полупустой стакан со стола и ринулся в ванную набрать холодной воды. Захлёбывающиеся рыдания Шарлотты догоняли его даже в коридоре, и на мгновение он подумал — не бросить ли это всё? Оставить её одну со своей поломанной, никчёмной жизнью и вернуться домой? Взять Ноа, бросить всё и сбежать в другую страну? Но то была лишь секундная слабость. Лестер знал, кто виноват в их несчастье и кипел от ярости. Он ненавидел этого лживого, ничтожного человека, который едва ли оборачивался на жизни, которые ломал. Это Фраас, муж Шарлотты, позаботился о том, чтобы разразился скандал. И когда Лестер набрал стакан воды, он услышал, как хлопнула входная дверь. Кровь прилила к сердцу. Оно вмиг сорвалось в буйную пляску. Руки онемели, ноги потяжелели. Парень едва не уронил стакан. — Что за вой? Опять твои истерики? — раздался его расслабленный, но звучный голос. Фраас. Как же долго парень соображал, кто главная причина их бед. Ноа рассказывал о нём как об инвесторе, как о типичным бизнесмене, который спонсировал их факультет. Внимание Лестера привлекло то, что очередная утечка в СМИ о них с Ноа — а после публикации статьи и о других студентах — случалась после того, как Фраас отдавал круглую сумму университету. Около пяти лет назад мужчина открыл ЦПИ, Центр Предпринимательства и Инноваций, на базе университета, в котором когда-то учился сам. Обеспечил молодых рабочими местами, тем самым не только прекратив отток людей из штата, но и обеспечив приток мозгов из соседних. Привлёк к себе внимание, избрался в Конгресс, два года неустанно трудился. Затем нужно было вновь переизбираться. Как клещ он впился в свой Центр и университет, кормил казёнными пирогами. Но монотонная деятельность, коей он и занимался, приелась. Люди перестали ценить его вклад и начали замечать изъяны. «Нужны деньги на то, на это! Места переполнены! Университету нужна новая техника! Лаборатории пора обустроить! Книги устарели! Преподаватели плохо обучают!» — и море недовольств. «Вашингтонская подстилка, наверняка Центр создал, чтобы отмывать деньги. Вот как у него получается переизбираться уже в который раз. Говорит, что делает всё для нашего штата, а на самом деле перенаправляет в Белый Дом». «Посмотрите на его лицо, ну это же типичный политик! Думаете, ему есть дело до нас? Лучше не становится. Наши дети не могут поступить, учёба по-прежнему дорогая. Мы мучаемся с кредитами, а он очередной любовнице дом и машину покупает». «Видели, кто учится там? Где это видано, чтобы студенты на Ауди к дверям вуза подъезжали? А ему только такие и нужны. Доступное образование — так мы и поверили!» Тогда Лестер, знакомый с психологией людей, которым плевать на всё, кроме себя и денег, понял, что случилось. Конечно, не без помощи Ноа: мужчина каждый раз жаловался на то, что ничего этот Фраас не делает. Ноа-то было плевать: он мысленно уже уволился. «Да пусть хоть с землёй сравняет, они мне все надоели! Я просто хочу, чтобы это прекратилось!» А вот нытик-заведующий его достал. Фраас понял: бесполезно перед переизбранием в Конгресс менять общественное мнение, ему не хватит времени. Поэтому он пошёл другим путём: показал, что люди правы. Университет запятнан, вся грязь внутри. Яркий пример — молодой профессор и бывший альфонс. Раз в столь молодом возрасте уже преподаватель, да ещё и экзамены принимает, то, вероятно, трудолюбивый и умный? Сомнительно, ведь он спутался со столь низким человеком. Выходит, попал наверх через постель. Зачем ему молодой студент? Это месть за несправедливость системы — заставить пройти слабого путём, которым однажды шёл он сам? Или же Ноа нужны связи Лестера? Или же Лестер использовал профессора, спал за оценки и экзамены? Что бы люди ни сказали, это было на руку Фраасу. Ведь в своих речах он скажет: «Как прискорбно, что моя Альма-матер полнится бесчестными, грязными людьми. Из-за таких, как они, талантливая и умная молодёжь не может получать образование. Я благодарен неравнодушным гражданам, что обратили моё внимание на ужасную проблему. Мы не допустим того, чтобы червоточина разрасталась». И ему бы поверили! А когда вспомнят, что рыба гниёт с головы, Ноа и Лестеру будет уже поздно восстанавливать репутацию. Шарлотта, жена Фрааса, была его слабым звеном. А Лестер был её слабостью. И иного выхода, как добиться информации от женщины, парень не видел. Но он не успел: Фраас вернулся. Мужчина уже был в спальне. Раздался хлопок, испуганный вскрик женщины. Затем второй хлопок, а следом — грохот, как будто кто-то упал. Рыдания женщины утихли, послышался звук поворачивающейся ручки от окна и вой ворвавшегося ветра. Даже в ванной Лестер почувствовал запах дождя и промозглый ветер. Фраас, обычно уверенный в себе и напыщенный, теперь слишком нервно передвигался по комнате. Он нервно вздохнул, что-то бросил на кровать: пуховое одеяло зашелестело. Шарлотта тяжело дышала, переводя дух. Напряжение между ними было столь велико, что даже в ванной воздух казался разряжённым. Подожги спичку — и вспыхнет пламя. Решив, что может услышать что-то важное, Лестер включил диктофон на телефоне. Он не боялся, что Ноа узнает о его местоположении: любая информация была на вес золота. Кто владеет информацией, владеет миром. Лестер выпил стакан холодной воды, тихо поставил его на раковину, а сам сел на пол и начал вслушиваться в разговор супругов. — Истеричка, — презрительно бросил Фраас. — Я прихожу домой, чтобы отдохнуть, а не твой вой слушать. Шарлотта всхлипнула. Как бы Лестеру ни было всё равно, сердце сжалось от сочувствия к женщине. Он поднёс телефон с диктофоном ближе к порогу. Боясь попасться, парень убедился, что звук и вибрация отключены. — Я ненавижу тебя, — дрожащим, скрипучим после рыданий голосом протянула Шарлотта. — Я презираю тебя. Я хочу, чтобы ты сдох. — Хоти дальше, — с вымученным безразличием сказал Фраас. Раздался щелчок, шипение, а затем треск: мужчина зажёг сигарету. — У тебя больше ничего нет: ни фонда, ни акций. — Я ненавижу тебя, ненавижу, — всё твердила она. Мужчина затянулся и выдохнул дым. Едкий запах распространился по этажу. — Ну повтори ещё раз, а то я не расслышал. — ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ПОДОНОК! — раздался дикий рёв, а следом звон бьющегося фарфора. Звук борьбы, испуганного мужского голоса и женского нечленораздельного ора заставили Лестера застыть от ужаса. Он чувствовал себя маленьким ребёнком, проснувшимся ночью от ругани родителей. Он никогда ещё не слышал, чтобы Шарлотта так рвала глотку. Она была не в себе, она сошла с ума. Это был не крик человека — это был крик отчаявшейся, замученной души, поломанной жизни. Презирая себя за чёрствость и подлость, Лестер спрятался в углу ванной комнаты, за баком для грязного белья. Звон бьющихся ваз и грохот статуэток о паркет заглушали вопли Шарлотты: — Ты лжец, ты подлый, гнусный ублюдок! Ты соврал мне, ты соврал! Фраас вскрикивал от боли, когда в него что-то попадало, но судя по топоту, пытался прорваться к буйствующей жене. — Да успокойся же, безумная ты стерва! — Ты разрушил мою жизнь, ты покалечил меня… У меня не было мутации этого чёртового гена! У меня не было рака яичников! Ты подделал документы, а я легла на операционный стол! Мне вырезали здоровую матку, яичники, мне удалили грудные железы! Тот врач повесился в своей тюремной камере, потому что ты…! Лестер не верил своим ушам. Кто повесился? Кто подделал анализы…? Да быть такого не может. Фраас не настолько всемогущий, чтобы лезть в медицинскую документацию. Шарлотта сошла с ума и выдумывает небылицы. Но она продолжала орать, повторяя одну и ту же фразу: — Зачем ты так поступил?! Лестер уже хотел вмешаться, но Фраас вдруг сухо прочеканил: — Потому что я не мог позволить тебе родить ребёнка от одного из этих молодых выблядков. Ты бы родила такого же ублюдка, как он сам, и назвала бы его моим наследником. Моим, слышишь? — кипя от едва сдерживаемой ярости, процедил он. — Чтобы я потратил хоть один цент на эту падаль… Не веря своим ушам — наверное, надеялась услышать, что мутация BRCA1 всё-таки есть — Шарлотта затихла. Даже дождь и ветер, казалось, отступили перед чужой болью и трагедией. В следующий миг отчаянный вопль прорезал воздух. Лестер отключил диктофон, отправил файл себе в личный чат и по почте. Он очень боялся потерять такой компромат. Батарея на телефоне опустилась до шестидесяти процентов, а ссора была в самом разгаре. Как бы ни было подло подслушивать, да ещё и столь личные тайные, быть невольным свидетелем чужой трагедии, Лестер не мог упустить такой шанс. Ему несказанно повезло, что Фраас снова стал жить дома — спустя год молчания. Ему посчастливилось не попасться на глаза этому человеку. Если бы Лестер был в комнате, он бы увидел то, что преследовало бы его и мучило долгие годы: бьющаяся в истерике головой о кровать Шарлотта и её муж, расслабленно откинувшийся на подушки у изголовья. Он безучастно смотрел на мечущуюся от невыносимой душевной боли жену и докуривал сигарету. Терпкий табачный запах смешался с запахом дождя и ржавого железа. На лбу Шарлотты алело кровавое пятно. «Как мы до этого докатились?»