Последний приказ

"Supersoldiers cannot be allowed

to exist."

"What about Bucky?"

На следующее утро, после завтрака, Земо отводит взбудораженного Барнса во двор. Нет, выглядит Солдат как обычно, готовый в любую секунду продемонстрировать каждому непрошенному гостю к кому тут не стоит подходить. Но вот его взгляд: уже не столь пустой и забитый, сколько нервный, бегающий от предмета к предмету. За завтраком Солдат даже смотрел на своего Куратора. Аккуратно поднимал глаза на пару секунд и снова прятал обратно, будто пытался найти в Командире что-нибудь, что сможет прояснить потерянному во времени сознанию одному ему понятный вопрос. — Мне нужно провести некоторые тесты с твоей помощью, — шуршит пустым блокнотом барон, не поднимая глаз, — Ничего сложного не будет. Главное, делай что я говорю в рамках своих возможностей. Переусердствовать не надо. Солдату стоит немногих усилий не вздрогнуть, когда противный холодок бежит по венам единственной целой руки при слове "тесты". Этой ночью он снова не спал. Мерзкая картина, появившаяся в его голове вчера в лаборатории, потянула за собой целый ворох не самых приятных образов и воспоминаний, которые так и не дали ему уснуть. Некоторые из них быстро проскальзывали в повреждённый мозг, задерживались там в осторожной, недолгой форме и также скоропостижно исчезали. Другие, менее чёткие, крепко цеплялись за недавно пережитый опыт, укреплялись в подсознании и вылезали при малейшей ассоциации. Так, сегодня ночью, пока Солдат тихо курил на дереве, ему в голову пришёл странный сюжет. Дрожащее тело, ровно стоящее в центре холодной камеры, мелко трясет. Из спутанных прядей волос тяжёлыми каплями стекает вода и с противным, монотонным звуком бьётся о пол. Звук въедается в сотню раз ломаную голову, зацикливается в мозг, туда, рядом с жужжанием вредоносных механизмов управления железной конечностью. Человек без рода и имени, после сотни тщетных попыток игнорировать раздражающее капанье, начинает завороженно смотреть на мерцание красного пятнышка за решеткой. Медленно тлеющую сигарету раз в несколько секунд подносит к губам его сегодняшний смотритель. Этот уже третий на памяти Солдата, если провалов, за все время, проведённое в холодной камере, и впрямь не было. — Слушай, а за что с тобой так? — выдыхает едкий дым незнакомый мужчина и Солдат жадно, но как можно более незаметно пытается вдохнуть вонь сигареты. Он поднимает взгляд на первого человека, который заговорил с ним за эти три дня. — Ты ж, вроде, грохнул того мужика, — продолжает тем временем военный-смотритель, — Так а что не так? Ну, цапнул он тебя немного, ну полоснул по животу, ну с кем не бывает? Смотритель тушит дотлевший окурок о железный стульчик, нервно перебирает пальцами одной руки бумажную пачку и достает следующий. — Тебя ж уже подлатали, небось. Да на тебе всё ж как на собаке заживает, так что не так? В почти кромешной темноте подземной катакомбы, слабо освещённой единственной лампой возле смотрителя, ярким живым пятном вспыхивает огонь зажигалки. — Да что ты всё вечно молчишь?! Умеешь же говорить! Точно должен уметь, мне другие рассказывали! — мужчина со смаком втягивает едкое курево и откидывается на спинку стула, — Слушай, а это правда, что о тебе говорят? Что ты знаешь целых двадцать разных языков?! Солдат меланхолично поднимает правую руку и ловит очередную каплю, падающею с мокрых волос. Та разбивается о живую плоть намного тише, чем было бы о пол, но тут же другая дождинка падает с противоположной стороны головы. "Тридцать", — мысленно поправляет его Солдат. — Я вот думаю, что это не правда, — начинает раскачиваться на железном стуле военный, — Ну вот зачем тебе столько языков, раз ты не говоришь совсем? К тому же, это ж невозможно, столько выучить! Пепел сигареты летит на пол и Солдат думает о том, что это самое увлекательное, что он сможет увидеть за сегодня. — Хотя, ты ж какой-то навороченный. Все над тобой вечно пыхтят, крутят что-то там внутри, вечно что-то улучшают... А что, если они тебе и знание языков в мозг загрузили? А ты потом можешь это включить, когда нужно будет? А ну, ответь мне: гутен моргер! Гутен моргееер! Оглох, что-ли? Солдат медленно наклоняет голову, перемещая мокрые волосы в одну сторону так, чтобы противные капли спадали ему на босую ногу. — Слушай, мне ж тебя ещё водой обливать, а она холодная. Скажи хоть, за что меня приставили тебя мучать? Солдат по-прежнему молчит. Он прекрасно помнит за что его наказали: кричать позволяется только во время процедуры переписывания. Все остальные операции и модификации должны проходить в полной тишине и в ясном сознании с его стороны. Он получил ножевое ранение, довольно серьезное: задело печень. Его латали прямо в вертолёте военные без медицинского образования: докторов на такого рода миссиях не предвиделось. Один из военных, кажется новенький, одним резким движением вынул нож из печени Солдата, что привело к ещё большему кровотечению. Зашивали его уже человек пять, каждый со своим виденьем правильности ситуации, и каждый со своими советами. В результате, на базу привезли Солдата ещё более поцапанного, чем он был раньше. Регенерация уже начала заживлять плоть, вместе с неаккуратными стебцами медицинской нитки, из-за чего ее срочно пришлось вырезать и зашивать обратно. К тому моменту, Солдат уже мало что соображал, кроме базовых инструкций, вшитых ему в голову, кажется, напрямую. Так что, когда с его кожи начали на быструю руку вытягивать нитки, а печень снова нещадно закровоточила, Солдат не выдержал и закричал. Это был негромкий вой побитого зверя, но после медицинских процедур ему сделали выговор и отправили стоять на двух ногах в холодном карцере до следующей миссии. Смотритель коротко посмотрел на свои наручные часы. — Ну, раз ты не признаешься, — он поднялся со стула и шагнул к близстоящему ведру, — То я у других расспрошу, а сейчас, не обессудь. Он подтащил ведро к решетке, открыл дверь своим ключом и ввалился во внутрь. — Ты главное на меня не обижайся, ладно? Тебе то что? Перетерпеть, да и дело с концом, а мне семью, детей кормить. Нужно делать что говорят, — с этими словами он быстрым движением облил Солдата с ног до головы ледяной водой и тут же ухватился за шокер на поясе. Солдат остался стоять неподвижно. — Вот уж робот чёртов, — попятился к выходу мужчина, не выпуская с рук шокер и не оборачиваясь к Солдату спиной, — Третий день тут стоит, не падает, хоть бы вид подал, я не знаю! Тьху на тебя, какой ты стрёмный! Поседею тут с тобой, одни нервы! Из-за тебя всю пачку тут скурить придётся! Замок щелкнулся. Солдат принялся слушать быстрые капли воды, спадавшие с его мокрого, голого тела. Судя по бумажкам, подсмотренным в кабинете полковника, его отправят на следующую миссию через два дня. Стоять осталось так много. Сцена настолько быстро пронеслась в голове Барнса, что почти до конца дотлевший окурок чуть было не полетел вниз, быстро схваченный ладонью бионический руки. — Правильно морген, — тихо вздохнул Барнс и тут же зажал рукой рот, оглядываясь по сторонам. Никто его не услышал.

☆ ☆ ☆

— Первое, что меня интересует, это скорость бега, — барон чертит найденным где-то мелом ровную линию на каменной дорожке — двадцать кругов вокруг дома в быстром темпе. Сделаешь? Он нажимает "старт" на небольшом секундомере, и Солдат срывается с места, быстро огибая дом по кругу. Что значило этакое "Переусердствовать не надо" в словах Командира совершенно не понятно, так что Солдат бежит со всех сил, возможных после недолгого перерыва в физических нагрузках. На лёгкую спортивную обувь приятной влагой ложится ранняя роса и Солдат, впервые за долгое время, осторожно улыбается. Кажется, раньше его заставляли заниматься спортом только в тёмных, закрытых помещениях, под присмотром нескольких вооруженных военных. А тут вот оно как: утреннее солнце нежными лучами ложится на бледное лицо, заставляя жмуриться, в воздухе стоит прохладный, свежий запах леса и, главное, никто в шею шокером не тычет. На очередном кругу Солдат переводит взгляд на Командира. Тот от чего-то хмурится, смотря то себе в блокнот, то на Барнса. "Недостаточно?" Мужчина ускоряется. — И... стоп! — на последнем кругу останавливает секундомер Земо, записывая в блокнот результаты, — две минуты пятнадцать секунд... Это поразительно... Барон крутиться вокруг Джеймса, вглядываясь в его зрачки, и пальцами измеряет пульс. Снова что-то чертит в блокноте и ведёт Барнса дальше. Они проводят ещё несколько тестов на скорость реакции, оперативного мышления и концентрации. Барнсу кажется, что его предыдущие хозяева были бы довольны результатами. Возможно, они бы снисходительно похлопали его по плечу, или сказали "молодец, Солдат", но барон лишь сосредоточено заполняет колонки в расчерченной табличке, периодически что-то бубня сам себе. Удовлетворяют ли Командира результаты тестов, Солдат так и не понял, но решил, что на следующий раз он будет ещё больше стараться. В том, что проверки продолжаться, мужчина не сомневается. Вопрос состоял лишь в том, насколько далеко его Командир может зайти.

☆ ☆ ☆

Тесты продолжаются каждый день. В один момент Хельмут выходит вместе с Барнсом на утренний кросс и бежит в своём темпе: цепляет Джеймсу секундомер на шею и говорит не отвлекаться от обязательного утреннего замера суперсолдатских показателей. Стабильно пару раз в неделю барон вывозит Барнса в лабораторию, где с него берут различные замеры крови и тканей, а также тычут уколами сомнительного состава и с разной степенью побочных эффектов. Порой они проявляются лишь лёгкой ломотой во всём теле, иногда — сильным головокружением и сонливостью на весь день. После некоторых уколов Солдат даже может несколько часов поспать на кровати. В остальное время ночи он просто лежит на полу, прихватив с собой твёрдую подушку и слепо пялит в потолок, вертя в руках один из честно стащенных в бытовом отделе магазина ножей. В темное время суток он в основном размышляет о том, что ему удалось вспомнить за этот день: лица, люди, отдельные образы, доктора и военные, странная техника и очень, очень много крови. Кровь в его воспоминаниях повсюду: собственная или чья-то ещё. Порой от внезапно нахлынувшего средь белого дня образа становится по-настоящему тошно, но Солдат держит лицо перед Командиром, обещая себе отложить это воспоминание на вечер, чтобы потом, когда дом затихнет, прогонять его в голове, смаковать горьким опытом и попытаться вклинить в общий временной ряд сложнодобываемых кадров памяти. Вообще-то, своих секретов у Солдата быть не может. Особенно перед Командиром. Но тот никогда не спрашивает, и почти не реагирует на внезапные короткие ступоры подчинённого. А все до невозможного заострённые инстинкты Солдата в голос орут: "Молчи как можно дольше! Командир не должен знать, молчи!". И Зимний слушается. Каждый раз, когда Командир привозит Солдата в лабораторию, тому кажется, что его натурально трясёт. Стоит только войти в стерильно-белое помещение, как тело вспоминает всё сразу, даже быстрее головы. Холодные иглы, ремни, яркий свет люминесцентных ламп. Сердце мгновенно уходит в пятки, мышцы каменеют, а взгляд цепляется за пол и отказывается подниматься, насколько бы успокаивающе не звучал голос Земо. Первым порывом является бежать с этого места подальше, но барон всегда кладет свою руку на него сверху, одним движением заставляя прекратить любое сопротивление и лежать смирно. Не повиноваться Командиру немыслимо. Оттолкнуть его руку невозможно. Порой Куратор отходит с Вельчем в другую комнату и они тихо о чём-то спорят. Всё, что смог понять Солдат с негромких диспутов барона с доктором это то, что Хельмут наотрез отказывается оставлять своего подчинённого в лаборатории на долгое время, упорно отвозя его обратно в дом каждый вечер после изнурительных инъекций или небольших сборов крови и плазмы. Как-то раз Солдату удалось подслушать разговор за не до конца закрытыми дверьми. Он тогда сидел на кушетке, медленно бледнея от введённой в него дряни, сливаясь цветом кожи со стенкой палаты. Глаза тогда тяжело слипались, норовя отправить своего владельца в отключку, и не давая больших шансов сфокусироваться на щели в дверной коробке, через которую можно было видеть Командира. Уши наоборот, от чего-то навострились. — Ваша милость, но дело ведь так и вправду пойдёт быстрее... Будь у нас круглосуточный доступ до субъекта..., — крутился вокруг барона доктор, тыча в него планшетку с от руки нарисованным графиком. — Пять попыток назад ты также говорил, Томаш, и к чему это привело? — твердил ему Земо таким тоном, будто этот разговор завязывался каждый раз, как он спускался в лабораторию. — Но ведь сейчас всё нормально. Этот... Барнс, он же уже стабилен... ну, относительно. — Именно поэтому я не позволю вам всё испортить. У нас только начало всё складываться, и я не хочу чтобы из-за той же ошибки, что и в прошлые разы, у нас накрылся наш последний шанс, — устало тёр переносицу Командир, — Где я тебе ещё одного такого найду? — Мы до сих пор не можем точно утверждать причины такой неадекватной реакции предыдущих субъектов на прототип препарата, сэр, ментальная конституция личности — это лишь одна из теорий, влияющих на... — И пока она будет работать, Томаш, мы будем её придерживаться. Солдата тогда так и не отключило. Новую информацию он усвоил, хотя так и не смог точно сказать, что именно на нём тестируют и что с его помощью пытаются создать.

☆ ☆ ☆

Дни, проведённые в домике под Благаем, сливаются в одну тёплую, солнечную рутину. Утренний бег становится традиционным началом дня для них обоих и символом какой-никакой стабильности для Барнса. От непривычного, но такого приятного чувства ровного течения времени, ему порой хочется несмело улыбнуться самому себе и тихо начать убеждать себя, что так может продолжаться ещё долго. Никто из предыдущих хозяев не попытается забрать Солдата себе, а Командир будет держать его тут вечно, конечно с редкими, но обязательными поездками в лабораторию к докторам. Куратор, к слову, ни разу за всё время не сделал замечания по поводу результатов тестов, экспериментов или внешнего вида Барнса. Такой Командир, на памяти Солдата, первый: не бьёт, не кричит, не хватает за волосы. Не требует объяснений за сбои в работе, не лезет в штаны, не пытается указать Солдату его место и не угрожает новым переписыванием. Кормит каждый день сытной едой, держит не в холодном подземном бункере, позволяет спать по ночам, и даже сидеть на одном уровне с собой. Всё твердит, что Джеймс Барнс и Хельмут Земо теперь сами за себя, за какую-то общую цель и всё обещает с помочь. С чем — до сих пор не рассказал. По вечерам Земо разливает им обоим теплый чай или виски, усаживает Солдата рядом на диван и долго, вдумчиво смотрит на огонь перед собой, перебирает бумаги, или читает в голос купленные в каком-то небольшом магазинчике книги на английском. С момента их первой поездки в лабораторию, барон берёт привычку вечером укладывать голову Барнса себе на колени и долго перебирать пальцами отросшие волосы. Все чаще Хельмут садится играть на пианино, и порой его музыка даже звучит не так скорбно и обречённо, как тогда, в первый день. Джеймсу иногда кажется, что в моменты, когда Командир играет, в нём самом понемногу начинает расползаться тот тугой, сжатый ком нервов, сидящий в груди, кажется, с момента появления Зимнего на свет. Солдату никогда не читали книг. Солдату никогда не играли на пианино. Солдата никто никогда так целомудренно не гладили по голове. Солдата кормили человеческой едой только из крайней нужды, обходясь в другое время безвкусными питательными смесями. Вся жизнь Солдата полностью состояла из болезненных отрывков, сопровождаемых кровью, криком и диким, пронизывающим до костей холодом, в этом он был уверен, даже вспомнив лишь небольшую часть воспоминаний. Поэтому Солдат пытается по возможности не обращать внимания на регулярные эксперименты над собой и сосредотачивает мысли на невероятной для него возможности каждый день заниматься спортом на свежем воздухе, есть свежеприготовленную еду, слушать напечатанные в книгах истории. Пить сладкий чай, курить по сигарете в день и находится в теплом доме. Греть вечно холодные конечности у камина, не боясь быть прогнанным. А когда он осмеливается начать смотреть на себя в зеркало не на одну секунду, с утра, просто для проверки своей опрятности перед чопорным Командиром, то с удивлением обнаруживает изменения в своём лице. Лёгкий загар на когда-то вечно бледной коже резко контрастирует с серостью уже не столь усталых глаз. Страшная, непроходимая годами синева под белками начинает понемногу утихать, делая Солдата не так похожим на ходячий труп. А в самом взгляде Зимний умудряется рассмотреть что-то совсем новое: какой-то доселе невиданный, еле уловимый и несмелый, живой огонёк. Не такой, как у обычных людей, но уже не тот стеклянный мрак, который он привык видеть в редкие моменты, когда ему позволяли взглянуть на себя. Он знает что на задней части шеи не сходит темное уродливое пятно — след от регулярных воспитательных сеансов ГИДРЫ. На него Солдат не смотрит, даже не пытается разглядеть в старом зеркале, но оно отдает резкой пронзающей болью каждый раз, как Барнс быстро крутит головой или пытается сам специально вспомнить события своего прошлого. На это клеймо прошлого он давно не обращает внимания, привык. Ниже к телу Барнс взглядом не спускается: ничего нового там быть не может. Только тупо ноющие шрамы, рваные рубцы и неровный шов от стыка живой плоти и блестящего биологического протеза. Смотреть на всё это противно и Зимний, по возможности, сразу после душа или процедур в лаборатории, старается замотаться в теплую одежду, предоставляемую бароном.

☆ ☆ ☆

Это утро встречает их двумя чашками кофе, очередными тестами, незнакомым задумчивым взглядом барона на Джеймса — длинным и оценивающим, а также быстрым сбором перед отправкой. Хельмут молчит всё утро. По дороге на процедуры барабанит пальцами руль и смотрит вперёд нечётким взором. В лаборатории Вельч довольно улыбается и с торжественным видом вручает Земо кейс с двумя большими светло-синими ампулками. При виде новых незнакомых препаратов, внутренности скручивает в тугой узел. Солдат по привычке всем видом демонстрирует тупое безразличие. Доктор отводит барона в сторону и даёт какие-то наставления, а также, кажется, переспрашивает, точно ли Хельмут желает делать это в домашних условиях. Земо хвалит профессионализм Вельча, говорит, что всё будет хорошо. Кажется он говорит именно это — Барнсу сложно внимательно слушать не предназначенную для его ушей информацию, параллельно паранойя о том, что сегодня с ним будут делать. Но барон лишь вежливо прощается с медперсоналом, коротко лепеча что-то про общую цель и щедрое вознаграждение. Разворачивается у лифта, чтобы с прижатой к сердцу рукой проговорить: — Za narod i čest! — Za narod i čest! — с гордо поднятыми головами отвечают ему лаборанты и барон уводит Солдата за собой. Шок от того, что с ним сегодня ничего не сделали, затмевают непрошенные мысли о том, что это за новые препараты и почему их не тестируют на нем прямо здесь и сейчас. Хельмут никак не комментирует ни их короткую поездку в лабораторию и обратно, ни предназначение ампул. Молча везет их обратно домой, кажется, над чем-то лишний раз размышляя и бросает короткие взгляды то на Джеймса, то на протез, скрытый под плотной тканью перчаток и длинного шерстяного пальто, а то на врученный Вельчем кейс, лежащий на коленях Барнса. По пути заезжает в новый супермаркет. Солдату кажется, что Командир покупает больше продуктов, чем обычно. Так ещё и тех, что не быстро портятся. Такие мелочи в поведении Куратора не вяжутся в голове с его предыдущим поведением. Необычность действий барона озадачивает заскорузлое сознание, приученное быть постоянно наготове. Что-то тут было не так, но Солдат не спрашивает. У него что-то недобро сжимается в груди, тошнотным жаром ползёт к горлу и не озвученным вопросом там застревает. "Что происходит?" Вечером, после ужина и ванных процедур, Хельмут вежливо просит Барнса отвести его в свою комнату. Лично укладывает Солдата на постель и долго смотрит ему в глаза, будто что-то для себя окончательно решая. Джеймс вглядывается в ответ, затаив дыхание и внимательно следя за каждым движением Командира. Действия его странные, совсем не схожие на то, как он вёл себя раньше. И от этого едкий, пока ничем, кроме личных наблюдений не подкреплённый страх, весь день копившийся где-то в груди Барнса, жаром расползается по всему телу. "Что-то не так!" — в голос визжит интуиция, пока барон поднимается над кроватью и тянется за кейсом с ампулами. Его неожиданная решительность только усиливает напряжение, без того плотно стянувшее в тугой узел. "Не надо..." — тихим писком скулит внутренний голос, дрожа где-то под солнечным сплетением, пока тело послушно остаётся неподвижным. Хельмут больше не смотрит ему в глаза. Только сосредоточенно вытаскивает одну из ампул и проверяет шприц. Его пальцы ловко срывают крышку, пока Солдат чувствует резкий запах спирта у себя на коже, где-то под задней части шеи. В мозгу вспыхивает рой неприятных ассоциаций. Кажется, вот оно — то, что с его помощью долго и тщательно изготовляли. Ничего хорошего в этой ампуле быть не может, уж это Солдат знает наверняка. Тревога бьёт в виски, горит ярким алым цветом перед глазами. Горло пересыхает. Нутром Барнс чувствует дикую потребность знать, что с ним после этого будет, а несчастный рев шестого чувства подключается к всеобщей какофонии молчаливой паники и в тот момент, как игла касается шеи, Барнс тихо выдыхает: — Что это? Земо переводит удивлённый взгляд сначала на лицо Джеймса, потом на стиснутую в крепкий кулак ладонь живой руки и он убирает иглу в сторону. Солдат округляет глаза, сам шокированный внезапным вопросом, что вырвался у него, и тут же сжимает их обратно в ожидании удара. — Интересно... — только говорит Куратор и с пугающе-нежной улыбкой присаживается на край кровати. Накрывает живую ладонь Барнса своей и подносит её вверх, — Открой глаза, Джеймс, посмотри на меня, всё в порядке. Солдат цепенеет, готовый ко всему. Послушно поднимает взгляд и встречается с пугающей темнотой доброжелательного взора карих глаз. — Помнишь что я тебе говорил? О том, что хочу тебе помочь, — барон начинает гладить руку Барнса своей, одним своим видом запрещая разрывать зрительный контакт, — Всё это время мы с докторами работали над тем, что поможет тебе и сделает этот мир лучше. А также, подарит каплю удовлетворения мне, хотя бы морального. Он на секунду разворачивается, кивком головы указывая на кейс с ампулами и Барнс использует это время для глухого выдоха. — После этого тебе станет лучше, — обратно поворачивает голову Хельмут и рукой поднимает подбородок Барнса, не давая отвернуться, — Мы создали настоящую панацею, Джеймс. Пока, к сожалению, не от твоего ментального программирования, но от ещё одной заразы, отравляющей этот мир. Джеймс смиренно принимает новую информацию. Заданный по чистой глупости вопрос становится катализатором запуска его очередной программы и тут же отключает любое мышление, позволяя голосу Командира проникать куда-то вглубь мозга. Кажется, в то место, где раньше ненадолго поселились сомнения. Он уже сто раз пожалел за свой вопрос, выскользнувший на чистом страхе перед действиями Земо, и уже тысячу раз согласился на всё, что сделает с ним Куратор. "Куратор знает как должно быть. Всё, что делает Куратор — истинно и не должно поддаваться обдумыванию. Решения Куратора не подлежат сомнению. Сопротивления Куратору быть не может, его действия всегда верны. Наказание от Куратора всегда заслуженно, поощрение — повод сделать лучше. Солдат — преданный механизм, принадлежащий делу Куратора. К поступкам Куратора вопросов быть не может. К решениям Куратора вопросов быть не может. Вопросов быть не может. Вопросов быть не..." — вшитая в голову пластинка заиграла на всю громкость на всех возможных языках, которые знает Солдат, и тому вдруг стало всё равно. Возможно, это включился защитный механизм его разума. Возможно, в действиях Командира было что-то, что запустило процесс повторного отключения сознания. Солдат расслабляет мышцы ровной спины, позволяя Земо без проблем ввести синий препарат себе в шею. Ему вдруг становится жарко. Хельмут улыбается совсем нежно, укрывая Барнса одеялом и приглушая свет от лампы в комнате. Он гладит Солдата по голове и просит уснуть, а сам остается сидеть на кровати. Солдат послушно закрывает глаза, краем покореженного сознания всё-таки размышляя о том, что Командир ввёл ему только пятую часть ампулки, и, впервые за очень долгое время, быстро и крепко засыпает.