Последний приказ

Я — твоя воля, я — твой раб,

я свидетель пустоты.

Я паду подле твоих ног

С какой угодно стороны.

Pyrokinesis «тёмная сторона Бога»

Ночью Джеймс спал: впервые за продолжительное время ненадолго уснул на мягком матрасе, и даже не проснулся после стука ветки ореха по стеклу. Ему снилось что-то совсем дурное и неспокойное: чёрно-белые образы каких-то незнакомых людей, гул металла, леденящий холод, что пробирает до самых костей, вызывая невыносимую боль в висках. Потом всё меняется. Мерзкий мороз, постепенно охватывающий сознание, медленно тает. Ему на смену приходит улыбка, до боли знакомая, но совершенно неясно чья. Какой-то неизвестный, белобрысый паренёк улыбался ему, да, точно ему, и тянул своё бесконечное "Бааааки". Джеймс уже слышал это обращение тогда, в Германии. Виски нещадно гудят. Его так уже называли, чётко и настойчиво. Боль волнами накатывает по бокам головы, неспешно ползёт к затылку и туда, дальше, где она сможет навсегда засесть в коре сознания. "Баки, послушай меня". Мозг дрожит изнутри. Кипит, плавится под давлением жара, криков и чужими слов, вымолвленных нарочито мягким незнакомым голосом: — Сейчас будет немного больно. Резкий вдох. Барнс обнаруживает себя на кровати, в кромешной тьме. Быстро зажигает переносную лампу и свет ранит глаза, а виски гудят так, что каждый вдох отзывается пульсом в черепе. Он сползает на пол и распахивает настежь окно, чтобы запустить в комнату спасительный лесной воздух. Вжимается лбом в раму и стоит так, не двигаясь. Дурной сон постепенно начинает забываться и Джеймс машинально тянет руку к голове. Ощупывает саднящие виски и предсказуемо ничего не обнаруживает.

☆ ☆ ☆

Утро встречает мужчин мягким, солнечным светом, пробирающимся сквозь полупрозрачные занавески. Джеймс уже слышит недовольное копошение в соседней комнате, поэтому он тихо сбегает вниз на первый этаж, чтобы невзначай не получить выговор за слишком долгий сон. Там он принимается за быструю разминку основных мышц. — Доброе утро, Джеймс, — по лестнице спускается Хельмут. Судя по совсем неважному виду и серым кругам под глазами, почивал он немногим лучше, чем Солдат, — Ты поспал хоть немного? — Да, сэр, — отвечает Барнс, сразу отрываясь от своего занятия, услышав звуки шагов. Он встает по стойке смирно и опускает взгляд. — Давай выпьем кофе и отправимся в город за продуктами, — зевает барон и уходит на кухню, греметь туркой и пачкой купленного где-то в Словении заварного кофе, — И нужно будет прикупить новой одежды.

☆ ☆ ☆

Первая пробная вылазка в город проходит без происшествий. Хельмут подбирает им максимально неприметную, по своим, конечно же, меркам одежду: две тёмные водолазки, которые мало чем отличаются друг от друга, штаны в тон верха, удобную массивную обувь и солнцезащитные очки. Он долго осматривает Джеймса с оценивающим выражением лица и, наконец, даёт свой вердикт: — Как так получилось, что тебе всё подходит? — Агент должен уметь быть неприметным и не выглядеть броско в любой одежде, сэр, — как по писаному отбарабанивает Барнс, и Хельмут лишь отмахивается: — Вопрос был не в этом, но ладно. Продукты они покупают в дорогом супермаркете, куда явно не ходят местные, и где есть всё необходимое для туристов, вплоть до завышенных цен. Барнс толкает перед собой тележку, в то время как барон быстро скидывает в неё все понравившиеся продукты, даже не читая состав. Попытки Земо выяснить вкусовые предпочтения Джеймса ни к чему не приводят. Он то и дело получает сырые настороженные ответы, наподобие: "Джеймс Барнс не нуждается в еде", "Джеймс Барнс съест что ему прикажут", или "Вкусовые предпочтения Джеймса Барнса не имеют значения". Так в повозке оказываются две вакуумные упаковки с хлебом длительного хранения, банки с консервами без ярких этикеток, несколько плиток горького шоколада, пара бутылок воды, пакет с орехами, швейцарский сыр, разные виды круп и пасты, а также нечто подозрительно дорогое, что, судя по виду, должно было быть вяленым мясом. Джеймс никак не комментирует выбор продуктов, но Хельмут со знающим видом поясняет: — Что не съедим — сложим в погреб к вину. Пока есть возможность, будем питаться вкусным и качественным, нечего на себе экономить. Возьми, пожалуйста, какой-нибудь хороший чай, только не тот, что с клубникой. Я ещё не настолько отчаялся. Барнс кивает и послушно подходит к чайным полкам. Он не понимает вкуса еды уже много лет. Нет, он, конечно, знает, что можно назвать кислым, а что солёным, но вот сходу сказать в чём разница между "вкусно" и "не очень" не может. Еда, она же для поддержания сил. Её могли выдать Солдату при очень долгих миссиях, между употреблением белковых коктелей. Его могли лишить еды на длительное время, так, чтобы следующий раз он трижды вспомнил своё место, прежде чем попытаться аккуратно подсказать командиру лучший ракурс для стрельбы. Без еды и питательных смесей могли оставить на сутки, а могли и на трое, без всяких объяснений. Просто за неправильное движение, за взгляд не в ту сторону, за паузу в ответе, который должен быть заучен до скрежета в зубах. Поэтому солдат быстро усвоил: еда — не удовольствие. Это либо поощрение, либо наказание. Джеймс останавливается перед пёстрым ассортиментом листовых чаёв и, какое-то время смотрит на как можно менее яркую из всех представленных упаковок: простой зелёный чай. Без клубники, а значит поставленная миссия выполнена. Командир удовлетворительно кивает. — Спиртное? — спрашивает просто он. — Можно использовать при обработке ранений, в случае недостачи медикаментов, — инстинктивно произносит Джеймс заученные слова. Хельмут долго смотрит на него и кладёт в тележку виски покрепче, бубня поражённо что-то похожее на: — Понятно...

☆ ☆ ☆

Они мастерят летний душ из крепких палок и найденных на чердаке тряпок. Взваливают на верх металлический бак и протягивают длинный, перемотанный изолентой в нескольких местах, шланг к реке. После перебираются в дом: убирают в погребе, расфасовывают продукты по полкам, а так же забивают разбитые стёкла досками. Уже вечером, наскоро и поочерёдно приняв душ, Барнс с разрешения командира отправляется отдыхать в комнату, в то время как Хельмут остаётся в гостиной. Немного времени спустя, чуткий суперсолдатский слух слабо улавливает незнакомый женский голос, кажется, записанный на переносной проигрыватель. Разумеется, подслушивать Командира недопустимо, особенно когда тот намеренно отправил Солдата подальше от себя. Но рефлекторная, выработанная годами настороженность пересиливает. Барнс, бесшумно ступая, возвращается на лестничную площадку и замирает в полутени, прислушиваясь. Звук доносится приглушённо: запись потрескивает, сквозь хрип слышен тихий, светлый голос — интонации тёплые, домашние, будто обращённые к самому дорогому человеку. Что-то на сокровенном языке повседневности: рассказ о том, как прошёл день, о погоде, о пироге, который не удался. И потом тихий, лёгкий смех. Такой, от которого, кажется, всё вокруг должно расцвести. Барнс чувствует, как у него странно мурашится кожа на затылке. Он не должен это слышать. Солдат осторожно отступает обратно и действительно уходит в комнату, кубарем укладываясь спать. Сон предсказуемо не идёт. Проходит немного времени. Командир остаётся внизу, видимо слушая запись снова и снова, пока все звуки в доме не стихают. Наступает напряжённая тишина. А потом, совершенно неожиданно для Барнса, тихо звучит старое, расстроенное пианино. Мелодия льётся по дому: горькая, скорботная, совершенно отчаянная. И Барнс впервые в жизни не замечает, как оказывается возле двери, не дыша, жадно улавливая каждый, неровный аккорд. Он стоит возле дверей, прислушиваясь к безрадостной мелодии. Внутренний голос кричит: "Это не твоё место! Уйди на своё, или станет только хуже!". Внутренний голос его редко подводит, но что-то в этих звуках тревожит его глубже любой служебной инструкции. Он делает шаг назад, собирается уйти, но потом медленно поворачивается и осторожно, совсем бесшумно, спускается по лестнице. Каждый шаг взвешенный и тихий — нарушать покой не хочется, отвлекать Командира от личного занятия недопустимо, прямо на грани наказания по всей строгости. Но вот он здесь, в самом низу ступенек. Уходить поздно, прятаться глупо, а мелодия всё не прерывается. — Извини меня, Джеймс, я тебя разбудил? — не отвлекаясь от своего занятия, спрашивает Хельмут. Голос Куратора хриплый и ровный. Вены на шее вздулись до нездоровой синевы, а левая нога с силой вдавливает педаль в пол. — Никак нет, сэр, — Барнс пытается говорить тихо, не смея прервать игру Командира хоть на секунду. Левая нога сползает с педали и мелодия начинает звучать громче, насыщенней, и от того ещё печальней. Солдат стоит и слушает, пока не гонят. — Я когда-то играл на пианино, в детстве, — совсем неожиданно начинает барон и Джеймс задерживает дыхание, — отец с мамой два раза в неделю приводили учителя к нам на дом и пристально следили за моим процессом обучения. О, как я это тогда ненавидел. Барнс ловит каждое слово, задерживая взгляд на вздутых венах рук Земо. — Лет в четырнадцать, я взбунтовался. Сказал, что оно мне не нужно и лучше я научусь какому-нибудь тхэквондо, вместо бесполезной музыки, — вопреки словам барона, в мелодии за это время не прозвучало ни одной фальшивой ноты, — а сынишка мой играть любил. Хайке всегда говорила, что у нашего сына талант от отца. Джеймс молчит, с комом в горле переваривая новую информацию, пока мелодия в пальцах Земо не начинает ломаться. Паузы между аккордами становятся неуверенными, будто руки больше не слушаются. — Я с четырнадцати лет не сидел за фортепиано, а год назад, вот, начал. Когда впервые зашёл в комнату сына в нашем дачном доме в Германии, — мягкое и плавное легатто резко сменяется рваными аккордами, — Долго собирался с силами, чтобы просто войти в помещение, а потом никак не мог его покинуть: всё плакал на его кровати, не в силах успокоиться. Звуки стают всё резче, перерастают в неразбираемую какофонию. — А потом просто сел играть. Знаешь, Джеймс, вчера... Когда я и здесь пианино увидел, испытал, ты представь себе, настоящую радость. Что смогу хоть чем-то забить эту выедающую изнутри пустоту. Мелодия обрывается. Хельмут сидит пару секунд, опустив крепко сжатые ладони на клавиши. Осторожно закрывает крышку и устало шагает на кухню. — Давай выпьем, Джеймс.

☆ ☆ ☆

Барон разливает виски в найденные стаканы, пока Барнс вспоминает как растопить камин. Пламя наконец вспыхивает, и мягкий свет огня начинает заполнять комнату, создавая до странного контрастное ощущение уюта и безопасности. Хельмут устраивается на диване, сложив ногу на ногу, и неотрывно смотрит на разгорающееся пламя. Кажется, его взгляд сосредоточен, но время от времени он отпускает мысли, наблюдая за тем, как огонь, играючи, отражается в стекле бокала. Джеймс смотрит на эту картину, понимая, кажется на чистых инстинктах, что теперь должен сделать. Он подходит к дивану и садится радом, на пол. На колени, лицом к камину. Складывает руки на ноги и так замирает, не дыша. Земо с запозданием замечает его движение и переводит взгляд, несколько секунд внимательно смотря на Джеймса. Тот сидит, не двигаясь, на холодном полу, абсолютно не демонстрируя свой дискомфорт. Барон это никак не комментирует, кажется, забываясь в своих мыслях, и Барнс позволяет себе опустить голову чуть ниже. — Я не прошу тебя это понимать, — тихо произносит наконец Земо. — И мне уже давно не нужна ничья жалость. Джеймс не двигается. Тело выучено оставаться неподвижным. Он не знает, как нужно и можно относиться к чужому горю, а поэтому просто тихо и сидит у ног барона. — Они погибли, — неведомым Солдату ранее сухим голосом говорит Хельмут, будто просто констатирует факт, — Хайке, Карл... Отец. Я тогда думал, что сойду с ума. От боли, и от того, что не знал, что с этой болью делать. Он делает глоток виски. Не запивает. — Я же бывший военный. Мы привыкли справляться. Но есть потери, которые не укладываются в одну голову. Барнс всё ещё молчит. Он слышал эти интонации раньше — в других голосах, лагерях, временах. Их не спутать ни с чем. Солдат не говорит: "Мне жаль", или "Я понимаю". Это было бы ложью. Он просто тихо остаётся сидеть рядом. Хельмут долго смотрит на огонь. — Иногда я думаю, что всё, что я сделал после... всё, во что я втянул тебя... и себя — это была просто форма траура. Грязная и полная мести. Как раз под стать мне. Он поворачивает голову к Джеймсу. Тот всё так же на коленях. Лицо привычно не выражает ничего, но в глазах отражается полный спектр эмоций. Хельмут вдруг замечает, как сильно у того правая рука покрылась мурашками. — Ты замёрз. Поднимайся. Джеймс медленно оборачивается, будто не до конца не понимает смысл сказанного. Потом осторожно сдвигается с места и усаживается на ковёр, чуть ближе к дивану, но уже не на коленях. Хельмут протягивает ему стакан. Они пьют в тишине. Огонь трещит в камине, тени ползут по стенам. Тепло разливается медленно, будто не торопясь приживаться в этих стенах, с этими людьми. Хельмут заводит свободную руку в волосы Джеймса, начиная с ними играться. Перебирает длинные, уже сухие после душа пряди. Тот ощутимо напрягается, но отстраниться не смеет. — Мою семью убили Мстители, — устало, но чётко проговаривает Хельмут, как по заученному, — На самом деле, очень много семей в тот день погибло по их вине. Он продолжает перебирать волосы, и движение его пальцев ещё сильнее концентрирует напряжение в голове Джеймса. — Я тогда очень долго винил только себя. За то, что не сберёг, за то, что не отвёз их в безопасное место сразу же после того, как услышал тревожные новости. Потом я винил Мстителей. Потом снова себя, и так по кругу. Джеймс ловит краем глаза движение Куратора, когда тот пьет виски, чтобы отпить из своего стакана. Скоро тот отпускает прядь волос и откидывается на спинку дивана, уставившись в пламя. — А я остался. Один среди обломков. С головой, полной голосов. Сколько таких как я, выживших, в тот день осталось. И все теперь одиноки. Джеймс медленно опускает взгляд. Он не знает, что сказать. Его учили молчать, если ты не знаешь, что сказать. Учили молчать вообще всегда. — И знаешь что я тогда понял? — Хельмут снова повернулся к нему, уже без прикосновений, но с другим, внимательным и бесконечно усталым взглядом, — Никакой справедливости в этом мире не будет, пока живут и существуют такие, как они. Мстители, чтоб его. Пауза. В камине осыпаются угли. — Ты хороший парень, Джеймс, и я тебя к ним ни коим образом не причисляю. Ты — лишь очередная жертва людей, что пытались переломать этот мир под себя. Такая же, как и моя семья. Но Джеймс, ты сделаешь то, что мне нужно, ты меня слышишь? Любой ценой. Барон смотрит в его глаза настолько пристально, что Барнсу становится по-настоящему не по себе. Но вот он отрывается, подливает в стакан горький напиток и делает очередной тяжёлый глоток. Пальцы дрожат, и совсем не от потухшего камина. — Я искренне желаю помочь тебе, Джеймс, — холодная рука ложится на щеку Барнса. И тот, кажется, моментально забывает как дышать, — Ты заслужил свободу. Заслужил отдых и спокойствие. Кажется, Солдат окончательно перестал понимать ход хаотичных мыслей своего Хендлера. Всё, о чём он мог думать, это холодная ладонь на его лице. — Но ты мне очень сильно нужен. И мне бы очень хотелось, чтобы ты был моим союзником, — рука перемещается к подбородку, и Джеймс тяжело втягивает воздух, будто захлёбывается им. "Только не снова". — Конечно, Джеймс, я не хочу тебя заставлять, — барон смотрит на волосы Барнса, на свою руку на бледной коже, и этого оказывается мало, — Но ты всё слышал. Последние два года своей проклятой жизни я убил на то, чтобы подготовить план мести этим уродам, — рука спускается у горлу и барон тянет голову Солдата на себя, заставляя смотреть себе в глаза, снизу вверх, — Поэтому в твоих интересах меня понять. Барон продолжает его держать, вглядываясь в серую глубину чужих глаз. — Ты ведь меня понимаешь, да? У тебя годами ничего не было, а я дам тебе новую цель, — он наклоняет голову Барнса всё ближе, — Взамен ты дашь мне свою искреннюю преданность. Мы уничтожим Мстителей, ведь я клялся сделать это на братской могиле моего народа. А затем мы уничтожим всех тех, кто ответственен за появление суперлюдей. И тех, кто ответственен за твои страдания. Хочешь ты того или нет, Джеймс… Мы вместе это сделаем. Барон наконец убирает руку и Солдат немедленно опускает голову вниз. Цель стала ясна. Он прочищает горло, прежде чем хрипло и чётко проговорить вбитые в голову как раз на такой случай слова. — Я готов выполнять.