Дар Судьбы или Проклятье?!

«Иногда слова бессильны перед лицом трагедии. Но прикосновение, взгляд, простое присутствие рядом — могут стать той нитью, которая удерживает от падения в бездну отчаяния.»

      Вечер окутал Коноху саваном пепла и дыма, словно погребая под собой не только дома, но и улыбки, смех, воспоминания о беззаботных днях. Вдали, подобно предсмертным хрипам раненого зверя, раздавались крики спасателей, перемешиваясь с предсмертным скрипом обрушившихся балок. Там, где еще вчера стоял оживленный рынок, теперь зияла лишь обугленная пустота, наполненная едким дымом. На окраине разрушений, у поваленного взрывом древнего дуба, чьи корни когда-то держали саму землю, словно осколки разбитой надежды, застыли двое.       Сакура, израненная и обессиленная, медленно опустилась на шершавую кору. Дрожь усталости пронзила её тело, словно тысячи ледяных игл, впиваясь в каждую мышцу, в каждый нерв. Долгое спасение людей из охваченных пламенем домов, из этого адского пекла, выпило все её силы до последней капли. Глаза, обычно сияющие изумрудным огнем, теперь тускло смотрели в пустоту, словно два потухших уголька. Веки налились свинцом, тяжело опускаясь, заслоняя от нее этот кошмар. Розовые пряди, обычно шелковистые и живые, теперь слиплись от пота, крови и сажи, обрамляя исцарапанное, измазанное сажей лицо. Руки, прежде сильные и уверенные, дрожали на коленях, как крылья подбитой бабочки, а в груди пылал неугасимый костёр вины. Лицо старика, которого она не успела вытащить из-под обломков, стояло перед глазами, прожигая память, как клеймо.       Пожар, охвативший деревню, казался бесконечным, словно разбушевавшееся море, которое безостановочно накатывало волны огня и разрушений. Пламя отражало её собственное чувство долга — глубокое, мучительное и неумолимое. В голове мелькали лица спасенных и тех, кому она не смогла помочь.       «Я должна была быть быстрее… Я должна была быть сильнее…» — эта мысль терзала ее, словно заноза, не давая покоя.       Закрыв глаза, она попыталась унять гул отчаяния, но перед внутренним взором вновь возникали живые картины ужаса. Маленькая девочка, зажатая между обломками, ее беззвучный плач… Сакура вздрогнула.       «Я должна быть сильнее…» — мысленно повторяла она, словно мантру, словно пытаясь убедить себя в том, что еще есть силы бороться.       Пепел, словно траурный снег, кружил в воздухе, медленно и беспрерывно оседая на волосах и одежде, придавая всему вокруг атмосферу всепоглощающей меланхолии и безысходности. Запах гари въелся в каждую клеточку тела, отравляя каждый вдох, напоминая о разрушениях и опасности, которая всё ещё висела в воздухе, словно дамоклов меч.       «Почему? Почему именно наша деревня?» — Горячий воздух обжигал лёгкие, каждый вдох был словно испытанием, и Сакура сжала кулаки до побеления костяшек.       — Кажется… кажется, последних вытащили… из-под завалов… на Южном участке… — выдохнула она, словно выплёвывая вместе с воздухом остатки сил.       Какаши присел рядом с ней. Он сохранил дистанцию, словно боясь спугнуть робкую лань, но остался достаточно близко, чтобы поддержать в случае необходимости. В его единственном видимом глазу читалось беспокойство, которое он тщательно скрывал за маской безразличия.       Девушка искоса взглянула на него, отмечая обгорелые участки одежды, многочисленные царапины, копоть и сажу, покрывавшие его лицо. Он был так же, как и она, истерзан шрамами битвы с огнём и временем. Усталый, но собранный, он казался воплощением несломленной воли. Маска, обычно скрывающая его лицо, чуть сползла, обнажив тонкие губы, сжатые в напряжённую линию. В руке он держал фляжку с водой.       — Держи, — его голос, низкий и чуть хрипловатый от дыма, прозвучал удивительно мягко. — Пей медленно. Ты на грани, Сакура.       Харуно с усилием подняла голову. Её глаза, обычно ярко-зелёные и полные решимости, сейчас потускнели, словно отражая пепел вокруг, а под ними залегли тёмные круги, словно тени пережитых трагедий. Она попыталась улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса, исказившая её лицо.       — С-спасибо… Какаши-сенсей… — прошептала ниндзя-медик, принимая фляжку дрожащими руками. Его пальцы на мгновение коснулись ее, вызвав легкий озноб, который она постаралась скрыть.       Сделав несколько мелких глотков, она почувствовала, как живительная влага обжигает горло. Вода скатилась по подбородку, оставляя мокрый след на грязной коже.       — Так… много раненых… Так много… Я… я не могла остановиться… — голос её сорвался, и в глазах вспыхнули слёзы отчаяния и усталости, словно расплавленное стекло. — Каждого… каждого, кого не успела… это как нож… — прошептала она, чувствуя, как острая боль пронзает её сердце.       Хатаке спокойно наблюдал за ней. Он смотрел на нее не с привычной ленивой отстранённостью, а с глубокой сосредоточенностью и… пониманием. Он слегка наклонился, словно желая уловить каждое её слово, каждое движение. В его глазах мелькнула тень тревоги, которую он тут же постарался скрыть.       — Ты спасла десятки жизней сегодня, Сакура, — произнес мужчина, словно констатируя факт. — Больше, чем кто-либо другой в медицинском корпусе. — Он замолчал на мгновение, и его взгляд задержался на её дрожащих руках. — Но даже Цунаде не может работать вечно. Ты измотала себя до предела. Больше — не значит лучше. Ты рискуешь упасть замертво прямо здесь.       Девушка слабо покачала головой, пытаясь отмахнуться от его настойчивых, разумных слов, но её измождённое тело предательски клонило в сторону. Она едва удержала равновесие, ощутив головокружение, и чуть не сорвалась с дерева, словно нежный цветок сакуры, сорвавшийся с ветки, не выдержавший порыва ветра.       «Сколько это ещё продлится?» — отчаянно пронеслось в её затуманенном сознании, пока взгляд, полный бессилия, скользил по пылающему горизонту родной, но искалеченной деревни.       Неистовое пламя продолжало пожирать знакомые дома, один за другим превращая их в ничто, а её чакра таяла с пугающей скоростью, словно первый снег под палящим солнцем пустыни.       — Н-не важно… — прошептала она еле слышно, голос предательски дрогнул, — Пока… пока есть хоть капля чакры… хоть немного сил… — Харуно чувствовала, как невыносимо тяжелеют веки, словно налитые свинцом, а голова сама собой падает вперед, подчиняясь усталости. — Просто… всего пять минут… чтобы отдышаться… перевести дух…       Быстрым, почти незаметным движением Какаши тут же подставил свое плечо, став живой опорой. Его рука аккуратно, бережно коснулась её спины сквозь ткань халата, мягко поддерживая. Контакт был лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась невероятная твердость и уверенность.       — Не пять минут, — его голос, лишённый привычной иронии, звучал со строгостью, смешанной с заботой. — Ты будешь отдыхать. Сейчас же. Без обсуждений.       Опираясь на его крепкое плечо, ощущая теплоту и надежность опоры, она невольно улыбнулась уголком губ. Сквозь туман изнеможения в её сознание начали пробиваться тёплые мысли, словно первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь грозовые тучи.       Копирующий ниндзя Конохи продолжал молча сидеть рядом, неподвижный, как скала. Его присутствие было привычным, но сейчас ощущалось иначе, глубже — как будто он понимал всю тяжесть её состояния. Этот мужчина всегда оказывался рядом в нужный миг, словно чувствуя интуитивно, когда ей нужна была эта опора.       Иногда его взгляд задерживался на ее лице чуть дольше, чем того требовали обстоятельства, а его советы звучали мягче, что вносило в их общение неуловимый оттенок чего-то большего, чем просто ученик и учитель.       Он был рядом. Слишком часто. Слишком… вовремя.       «Почему именно он?!» — эта внезапная мысль пронзила её сознание, вызывая бурю смешанных чувств — смущение, стыд, теплоту и тревогу. — Не Наруто, не Ли, не Сас… Она резко оборвала мысль, возвращая себя к суровой реальности и запаху гари. — «Глупости. Сейчас не время для этого.»       — Какаши-сенсей… вы… — она с трудом сфокусировала взгляд на его профиле. — Вы… весь этот бесконечный вечер рядом… Сначала на Западном секторе, когда тушили тот склад… потом при взрыве в центре… а сейчас… здесь… — её взгляд вдруг зацепился за деталь: его маска была сдвинута чуть ниже обычного, и он не спешил её поправлять.       «Он что, позволяет мне видеть больше, чем другим?»       — Ты же прекрасно знаешь, — его голос прозвучал тише, но отчётливо, — если будешь падать — я тебя обязательно поймаю.       «Он рядом. Всегда. Даже когда я не прошу. Даже когда я отмахиваюсь.»       В его голосе сквозила знакомая нотка шутки, но сами слова были полны той самой твердости и уверенности, от которых её уставшее сердце начинало биться чаще.       — Какаши, я не собираюсь падать, — она попыталась усмехнуться, стараясь звучать бодро, но тут же прикусила губу, осознавая ложь своих слов.       Ложь — настолько очевидную, что стало стыдно.       Копирующий ниндзя Конохи тихо рассмеялся, и его рука ненадолго легла ей на плечо, потрепывая его ободряюще.       — Врёшь так же плохо, как Наруто в свои двенадцать лет.       Она почувствовала, как по щекам разливается краска. Оттого, что он видел. Всегда видел её насквозь, словно читая её мысли без единого слова. Это осознание было одновременно пугающе откровенным и удивительно… притягательным.       — Я просто… очень устала, — наконец призналась она тише, почти шёпотом.       — Ты слишком много на себя берёшь, Сакура. — Его голос звучал ровно и твёрдо, как сталь, но в глубине тона звучала та самая доля заботы, которую он крайне редко позволял себе проявить открыто.       — Кто-то ведь должен, — Сакура отвела взгляд в сторону, не в силах смотреть на разрушения, вздыхая едва заметно, словно внутренне борясь с неподъемным грузом ответственности и собственной усталостью, грызущей изнутри.       — Я понимаю, — его голос внезапно стал мягче, приветливее, теплее, словно он пытался найти нужные слова, чтобы утешить её в эти невыносимо трудные минуты. — Но ты не одна в этом, Сакура. Мы рядом. Всегда рядом, чтобы поддержать, подставить плечо, взять часть ноши. Ты не обязана нести всё одна.       Она посмотрела на него, и в её измученных глазах промелькнула слабая, но яркая искра благодарности. «Спасибо, Какаши-сенсей…» — она не произнесла это вслух, но он, казалось, услышал ее без слов.       — Не стоит переусердствовать, — тихо, почти назидательно произнёс Какаши, не отрывая задумчивого взгляда от пляшущих вдали языков пламени.       Оранжевые отблески играли на его маске, делая лицо еще более непроницаемым. Огонь пожирал остатки домов, превращая их в дымящиеся скелеты, и каждый треск, каждый взрыв отдавался болезненным эхом в сердцах выживших.       — Сейчас, в этот критический час, нам всем как никогда важно сохранить остатки сил, беречь себя. Иначе мы никому не сможем помочь завтра.       Сакура молча кивнула, прикрыв глаза. В памяти еще стояли лица раненых, крики о помощи, запах крови и гари. Она часами без передышки лечила, перевязывала, поддерживала… Но этого всегда казалось мало. Словно пытаешься вычерпать океан ложкой. Разумом она признавала неоспоримую правоту слов мужчины, но внутреннее беспокойство всё равно не отпускало её, словно тяжелое, тёмное облако, нависшее прямо над головой.       — Я знаю, Какаши-сенсей, знаю… но… — она замолчала, подбирая слова, чувствуя, как дрожит подбородок, — так сложно… невероятно сложно оставаться в стороне, в безопасности, когда знаешь, что можешь помочь сейчас. Когда остро чувствуешь в груди, что именно от твоих действий, от твоих сил зависит чья-то судьба, чья-то жизнь в этот самый миг. Кажется, если я остановлюсь хоть на секунду, кто-то умрет…       Хатаке снова погрузился в молчание, словно обдумывая каждое её слово, взвешивая их на незримых весах своего огромного, трагического опыта и пройденных жизненных испытаний. В воздухе витал горький запах пепла и дыма, смешиваясь с резким запахом лекарств, исходящим от Сакуры. Затем, слегка повернув голову в её сторону, произнёс с необычной для него мягкостью:       — Твоя доброта, твое сострадание — это твоё самое острое и ценное оружие, Сакура. Но запомни: даже самое острое, самое крепкое оружие нуждается в заточке и отдыхе. Иначе оно неизбежно затупится… или сломается в самый неподходящий момент. И тогда ты уже никому не сможешь помочь.       Какаши слегка отвёл взгляд, устремляя его на дымящиеся, зловещие руины вдалеке. Луна, скрытая за пеленой дыма, бросала призрачный свет на разрушенную Коноху. Но его рука по-прежнему надежно, крепко поддерживала её спину, не давая ей пошатнуться. Его палец, движимый неосознанным порывом, невольно провёл по обгоревшему, почерневшему пятну на медицинском халате, словно пытаясь стереть следы огненного ада, коснувшегося её.       — Коноха… — голос его обрёл внезапную глубину, словно он объяснял вечную истину ребенку, — это наш дом. Каждый отдаёт здесь всё, что может. До последней капли. — Хатаке медленно повернулся к ней, и его единственный видимый глаз изменился. Вокруг него залегли мелкие морщинки, выдавая усталость, которую он тщательно скрывал.       Взгляд смягчился? Потеплел? Исчезла привычная маска — та ледяная броня отстраненного безразличия.       — А смотреть за теми, кто рвётся вперёд, забывая о себе… — едва заметная пауза повисла в воздухе, — это тоже часть работы. Особенно… — голос дрогнул, и Какаши на мгновение отвел взгляд, — особенно когда этот «кто-то» — мой ученик, так и не научившийся вовремя остановиться. — В словах скользнула тень старой укоризны, но без прежней иронии.       Теперь в ней звучало нечто большее: личная причастность. Глубина.       Слёзы, которые она отчаянно сдерживала, прорвали плотину. Они тихо катились по щекам, измазанным сажей и пеплом, оставляя чистые дорожки. Сакура попыталась вытереть их рукавом, но только размазала грязь еще больше. Но это были не слезы слабости. Это был крик души, наконец увиденной — кто-то разглядел её боль, её предел, её тихую агонию. Кто-то заботился о ней, о Сакуре.       — С-сенсей… я… — голос сорвался.       Слова благодарности, объяснения — всё смешалось в комок. Она хотела сказать, что он всегда был для нее больше, чем просто учителем, что она видела в нем опору и пример для подражания. Но слова застревали в горле.       Последние силы покинули её.       Голова, тяжелая, как камень, бессильно упала на его плечо. Она чувствовала тепло его тела сквозь ткань жилета. Дыхание выровнялось, стало глубже, но всё ещё прерывистым от глубочайшего истощения.       Какаши не отстранился. Не пошутил. Не достал книгу. Он замер, словно статуя, его плечо — единственная опора. Он смотрел на спящую девушку с нежностью и… неизбывной печалью. Почти невесомо, как оберегая от кошмаров, он поправил запачканную прядь розовых волос, упавшую на лоб. Его взгляд задержался на ее лице, отмеченном усталостью и пережитым ужасом.       — Так поступают сильные, Сакура… — шёпот едва нарушил тишину, словно обращаясь к призракам прошлого. — Но даже самым сильным… упрямым… нужен кто-то, кто поймает их в падении. Даст опору.       Он тихо вздохнул. Взгляд скользнул по руинам деревни, по силуэтам тушивших пожары шиноби, и снова вернулся к её измождённому, но спокойному лицу. Он вспомнил, как она, совсем еще девчонкой, впервые пришла в их команду, полная надежд и неуверенности. Сколько всего им пришлось пережить вместе…       Хатаке не сдвинулся с места. Он остался. Нес свою тихую вахту. Он — неподвижная тень, охраняющая её покой. И в этот момент он был готов отдать все, лишь бы вернуть мир и спокойствие в её сердце.

***

      Из густой, едкой пелены дыма вынырнул Паккун. Его шерсть была сплошь в липкой саже, местами опалённая. Глаза, всегда спокойные и мудрые, сейчас пылали первобытным ужасом, словно он заглянул в самое пекло преисподней.       — Какаши! — выдохнул он, хрипя. — Восточный район… рухнул! Под балками… живые! — Голос, обычно ровный и насмешливый, предательски дрогнул. Он закашлялся, выплевывая ком сажи. — Трое… четверо! Чакра… едва теплится! Почти угасла!       Сакура вздрогнула, словно от удара током. Веки, лишь мгновение назад сомкнувшиеся в сладком забытьи от полного изнеможения, распахнулись, являя миру широкие глаза, в которых бушевал дикий, первобытный огонь долга. Адреналин, резкий и горький, и безжалостное чувство ответственности мгновенно вытеснили остатки усталости. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как бешено колотится сердце.       — Где?! Покажи! Сейчас же! — Ее крик звенел неистовой, почти звериной силой. Она сорвала с себя медицинский халат, отшвырнув его в сторону, словно ненужную тряпку.       — За мной! — Паккун рванул к цели, его маленькие лапки проворно перебирали по обломкам.       Она сорвалась с места. Дрожь в ногах, свинцовая усталость — всё было забыто. Тело двигалось на чистой воле, подчиняясь лишь инстинкту спасения. Не думая, не оглядываясь, она неслась следом за псом, словно гонимая демоном.       Какаши, будто пробужденный от глубокого транса, вскочил. Его взгляд молниеносно сканировал пространство вокруг, выискивая малейшие признаки опасности. Бесшумной, как сама ночь, тенью он метнулся вслед за своей отчаянной ученицей.       Они ворвались в самое пекло — в зону тотального разрушения, где груды искорёженного металла и тлеющих обломков дышали жаром смерти. Воздух был насыщен удушающим запахом гари, креозота и сгоревшей плоти.       Паккун, не сбавляя бешеного темпа, привел их к чудовищной груде бетонных плит, тычась мокрым носом в узкую щель.       — Сакура, осторожно! — предупреждение прорезало гул пожара. — Завал нестабилен! Одно неверное движение…       Пес замер, принюхиваясь. Его ноздри дрожали, улавливая слабые запахи жизни под толщей руин.       — Здесь! Двое… без сознания!       Не раздумывая, Харуно вцепилась пальцами, испачканными в крови и саже, в гигантскую бетонную плиту. Её мышцы вздулись от напряжения. Она отшвырнула неподъёмную глыбу, обнажив зияющую черноту. Из образовавшегося провала пахло сыростью и смертью.       — Вижу их… — Голос сорвался на сдавленный шепот. Она пролезла в узкую щель, рискуя быть погребенной заживо.       В тусклом свете догоравших углей проступили два бледных лица под слоем серой пыли. Девушка осторожно вытаскивала обессилевших шиноби, одного за другим. Какаши принимал их, стараясь не причинить боли. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах плескалось беспокойство.       — Паккун! Ты говорил — четверо? Где остальные? — голос Хатаке был резок, в нём слышались стальные нотки командира.       Ниндзя-пес вскинул голову. Ноздри дрогнули, вылавливая тончайшие нотки в воздухе, словно ища иголку в стоге сена.       — Глубже! Прямо за стеной! Их чакра… гаснет!       Голова ученицы Пятой Хокаге дёрнулась. В глазах вспыхнула новая волна ослепляющей решимости. Передав спасённых ближайшим шиноби, она рванулась в самое сердце смертельной ловушки. Но железная хватка Какаши сомкнулась на её плече. Сакура вскрикнула от боли и неожиданности. Шаринган вспыхнул кроваво-красным светом, томоэ бешено вращались, сканируя завал рентгеновским взглядом.       — Стоять! — Голос твердый и решительный, как удар клинка.       В нём не было тени наставника — только ледяной ультиматум командира, от которого кровь стыла в жилах. Взгляд застыл на точке в глубине, где пульсировала слабая чакра, словно последний вздох умирающего.       — Ловушка… Зажигательная печать… Маскировка идеальна. Сдетонирует от любого смещения… Там… там уже никого нет. Только смерть.       — Отпусти! — Ярость и неверие рвали Сакуру на части. — Ты не знаешь! Я должна попытаться! Может, они еще…       Ее крик утонул в оглушительном рёве взрыва. Земля содрогнулась под ногами. Из глубины завала вырвался ослепительно-оранжевый шар пламени, взметнувшийся к самому небу. Волна жара и ударной силы, несущая искры, обломки и клубы ядовитого дыма, обрушилась на них. Паккун отпрянул, жалобно взвизгнув. Какаши мгновенно накрыл Сакуру своим телом, прижав её к уцелевшей нише рядом со спасёнными.       Грохот, свист осколков, огненный вихрь…       Хаос.       Относительная тишина. Только потрескивание огня, словно злобный шепот демонов, да шипение воды на раскаленном металле. Какаши медленно отпустил девушку. Она лежала, ошеломленная, с лицом, покрытым пеплом и копотью. Пустые глаза смотрели сквозь дым на пылающие руины — туда, где секунду назад могли быть те, кого она не смогла спасти. В её глазах читалась вселенская скорбь.       — Нет… — Шепот вырвался из пересохшего горла, словно последняя капля надежды. И тут же взорвался в пронзительный, раздирающий душу вопль. Он рвался изнутри, выворачивая наизнанку, терзая лёгкие и обжигая горло.       — Не-е-е-е-т!!! — каждый звук резал как стекло, в нём слышалась не только невыносимая боль, но и гнетущая вина, грызущая изнутри.       Тело выгибалось в немых судорогах, горькие слёзы жгли щеки, сливаясь с грязью и сажей. Она обрушилась на колени, впиваясь пальцами в виски, словно пытаясь остановить поток мучительных воспоминаний. Тело сотрясали сухие, надрывные спазмы. Кулак бил о каменистую землю снова и снова, оставляя кровавые ссадины на костяшках пальцев.       — Я не успела… Я… Они…! — Хриплый стон захлебнулся комом ужаса и обжигающего осознания: Какаши был прав.       Хатаке стоял рядом, неподвижный, как изваяние из гранита. Шаринган горел, отражая искры пожара. Его взгляд не отрывался от содрогающейся, сломленной фигуры Сакуры, игнорируя пламя, жадно пожиравшее последние следы надежды.       В его взгляде читалась не просто усталость. Там плескалась глубокая боль того, кто слишком часто видел смерть, кого не смог уберечь. Боль, когда надежда, словно хрупкая птица, разбивалась о скалы жестокой реальности.       Рука сжалась в кулак, ногти впились в плоть ладони, но он не протянул её. Он знал: слова сейчас — лишь соль на незажившую рану. Только тишина, едкий дым, терпкий запах гари давили на плечи, словно неподъёмный груз.       Паккун приблизился бесшумной тенью, прижав уши к голове. В его мудрых глазах плескалась печаль, взгляд сочувственно скользил от Какаши к Сакуре, чей крик застыл немым воплем в воздухе. Он лизнул её руку, словно пытаясь утешить.       Даже чуткий зверь понимал: некоторые раны не имеют дна.       Мужчина медленно, словно преодолевая невидимую плотину, опустился рядом на корточки. Без слов, без прикосновений. Он знал — любое движение сейчас ранит как нож. Он до боли помнил ледяной укус потери, выжигающую душу вину. Слишком хорошо помнил.       Время тянулось густой, липкой смолой. Надрывные спазмы постепенно стихли, уступив место изматывающей тишине. Куноичи замолчала. Перестала содрогаться. Она просто сидела, сгорбившись, словно разбитая кукла, забытая в пыли.       Наконец, едва заметно, она приподняла голову. Лицо все еще было искажено гримасой боли, но в мокрых, опухших глазах — вспыхнула знакомая сталь. Ниндзя-медик медленно перевела взгляд на Какаши, и в этом взгляде он увидел отблеск той самой Харуно Сакуры — несгибаемой, яростной, живой.       — Что дальше? — хриплый шепот сорвался с её пересохших губ, звуча не вопросом, а отчаянным вызовом судьбе.       Копирующий ниндзя Конохи глубоко, почти неслышно вздохнул, и в этом вздохе ощущалась вся тяжесть пережитых лет. Он понимал: этот вопрос не о маршруте, не о задании. Это крик о смысле, о том, как дышать, когда мир превратился в пепел.       Его рука легла на её дрожащее плечо, невесомо, но твёрдо. Он почувствовал, как под его пальцами напряглись её мышцы.       — Дальше, Сакура, — его голос звучал низко, устало, но без тени сомнения, — мы делаем то, что умеем лучше всего. Идём сквозь пепел. Вперёд. Пока идём — живём.