Не будь моей

***

Сознание возвращалось к Оле волнами — то накатывало тупой, пульсирующей болью в висках, то отступало, оставляя лишь оглушительный звон в ушах и ощущение, будто мир раскачивается на волнах. Она медленно открыла глаза, но зрение подводило — перед ним плыли размытые пятна, очертания искореженного металла и темноты за окном сливались в калейдоскоп бессмысленных форм. Голова кружилась так сильно, что её тут же начало мутить, кислый привкус подкатил к самому горлу, заставляя сглотнуть слюну. И тогда сквозь этот хаос ощущений до неё начали доноситься другие, более страшные звуки. Сначала она почувствовала — тёплую, липкую струйку, медленно стекающую со лба по виску и щеке. Потом её слух, пробиваясь сквозь звон, уловил самый ужасный звук на свете — испуганный, надрывный, захлёбывающийся плач. Алина. – Тихо-тихо, доченька... — её собственный голос прозвучал хрипло, чужим, слабым шепотом, разрывая горло. — Всё хорошо, солнышко... мама здесь... Она с нечеловеческим усилием повернула голову, превозмогая пронзительную боль в шее и плече, чтобы увидеть дочь. Алина была пристёгнута в своём кресле, её лицо залито слезами, в глазах — животный ужас. Но, слава богу, она двигалась, кричала — значит, жива. И тогда, словно по инерции, её взгляд, предательски медленный, пополз влево. К водительскому месту. То, что она увидела, выморозило всю кровь в жилах в одно мгновение. Весь сокрушительный удар, вся неумолимая физика столкновения, вся ярость металла — всё это пришлось на сторону Паши. Лобовое стекло со стороны водителя превратилось не просто в паутину трещин, а в матовую, белую, почти непрозрачную стену, в центре которой зияла тёмная, глубокая вмятина. Передняя стойка была выгнута внутрь салона дугой, напоминая сломанную кость, а дверь вогнута так, что она почти обнимала его тело стальным коконом. Сам Павел сидел неподвижно. Его голова была неестественно запрокинута на подголовник, глаза закрыты. Лицо — мертвенно-бледное, восковое, освещённое зловещим мерцанием аварийной лампы на потолке. Но самое страшное было ниже. Его ноги были зажаты, вмяты, практически поглощены смятым металлом приборной панели и дверью. И там, в этом месиве из пластика, ткани и стали, расползалось огромное, чёрное в полумраке, пугающе живое пятно. Оно было густым, маслянистым и, казалось, пульсировало, медленно растекаясь по брючине, капая на коврик с тихим, размеренным стуком, который Оля слышала так же отчётливо, как и плач дочери. – Паша! — её первый крик был беззвучным, лишь губы шевельнулись. Потом он вырвался, хриплый, полный неподдельного ужаса. — Паша! Очнись! Милый, посмотри на меня! Она изо всех сил потянулась к нему через центральную консоль, её пальцы судорожно впились в его плечо, в рукав куртки. Она трясла его, но его тело было тяжелым, голова лишь безвольно покачивалась. Она не чувствовала его дыхания. Не слышала его. – Дыши! Пожалуйста, дыши! — она уже не кричала, а рыдала, её слезы смешивались с кровью на её лице, капая на его неподвижную руку. В этот момент снаружи, со стороны её двери, послышались бегущие шаги, тяжёлое дыхание. Дверь с скрежетом и усилием поддалась, отъехав на несколько сантиметров. В проёме возникло бледное, искажённое тревогой лицо Вити Ушакова. Его глаза, широко раскрытые, метались от неё к Алине, а потом к Паше, и в них читался тот самый, профессионально-холодный ужас, который видишь у медиков, когда они понимают, что ситуация критическая. – Ольга Кирилловна! С вами всё хорошо?! Алина! — его голос был резким, отрывистым, пытавшимся взять ситуацию под контроль. — Паша?! Что с ним? Но Оля уже почти не воспринимала его слова. Она снова повернулась к мужу, продолжая трясти его, её крики становились всё более отчаянными и безумными. –Он не дышит! Он не дышит! Помогите ему! Таня, появившаяся за спиной Ушакова, бросила быстрый, оценивающий взгляд на вторую искореженную машину, из-под капота которой валил густой пар. –Я проверю того, — коротко, без эмоций бросила она, уже доставая телефон, чтобы ещё раз, более настойчиво позвонить в службы. — Скорая должна быть уже близко. Оля, движимая одним лишь слепым, животным инстинктом — быть ближе, прикоснуться, помочь, — с нечеловеческими усилиями расстегнула ремень безопасности. Её ноги, ватные и непослушные, подкосились, и она едва удержалась, ухватившись за дверной косяк. Весь мир закачался с новой силой. – Не двигайтесь! — рявкнул Витя, уже пытавшийся заглянуть в смятый салон к Паше, оценивая масштабы катастрофы. Его лицо стало ещё мрачнее. — У вас может быть перелом, повреждение позвоночника. Но Оля его не слышала. Она сделала шаг, желая обойти машину, подбежать к Паше с другой стороны, дотронуться до его лица, вдохнуть в него жизнь. И в этот самый момент её тело окончательно предало её. Волна тошноты накатила с такой неукротимой силой, что у неё потемнело в глазах, а в ушах поднялся оглушительный шум. Головокружение стало абсолютным, земля ушла из-под ног. Последнее, что она успела увидеть, — это спину Ушакова, склонившегося над бездвижным телом Павла, его руки, пытавшиеся найти пульс на шее. Её тело мягко и бесшорошно осело на холодный, шершавый асфальт у подножья искореженного автомобиля. В нескольких сантиметрах от неё, за тонким слоем металла и стекла, её дочь, запертая на заднем сиденье, продолжала плакать. А её муж, её Паша, искалеченный и истекающий кровью, в одиночку боролся за свою жизнь.

***

Ольга приходила в сознание медленно, сквозь густой тупой боли, что пульсировала в висках. Сначала до неё донесся знакомый голос, настойчивый и тревожный: «Оля! Оль, слышишь меня?» Потом её обожгло резким, едким запахом, заставившим морщиться и отворачиваться. Нашатырь. Она закашлялась. Она медленно открыла глаза. Мир был размытым, но прямо перед собой она увидела склонившееся над ней лицо Кости. Он сидел на корточках на асфальте, его пальцы всё ещё сжимали разломанную ампулу. В его глазах читалась такая концентрация и страх, что ей стало ещё хуже. – Как ты? Что болит? – быстро, по-врачебному, спросил он, его взгляд скользнул по её лицу, оценивая повреждения. Но её мозг уже пронзила одна-единственная, всепоглощающая мысль. Она схватила его за запястье, её пальцы были холодными и слабыми. –Костя... Паша? Как Паша? – её голос был хриплым шёпотом. Костя на мгновение замер. Его взгляд дрогнул, он отвел глаза, и эта микроскопическая пауза была страшнее любого крика. –С тобой сейчас надо разобраться, – уклончиво пробормотал он, пытаясь осмотреть её голову. Но Оля уже оттолкнула его руку. Её взгляд метнулся по сторонам. Картина, открывшаяся ей, была сюрреалистичной и пугающей: мигающие синие огни машин ДПС и скорой помощи озаряли ночную дорогу. Вероника, стоя поодаль, укачивала на руках Алину, прижимая её к себе и закрывая ей лицо от происходящего. Таня ожесточенно говорила по телефону, жестикулируя свободной рукой. Максим в свете фар помогал двум фельдшерам раскатывать носилки. А Витя Ушаков, бледный и напряжённый, о чём-то горячо разговаривал с сотрудником ГИБДД, показывая рукой на встречную полосу. И тогда Оля увидела главное. Дверь реанимобиля была распахнута, и двое медиков аккуратно, с предельной осторожностью, закатывали внутрь носилки. На них лежал Павел. Его тело было закрыто простынью на которой уже была кровь, на шее — жёсткий воротник. Даже с этого расстояния она видела, что половина его лица была залита запёкшейся и свежей кровью, скрывающей черты. – Паша! – это был не крик, а стон, полный такого ужаса, что Костя вздрогнул. Оля с нечеловеческой силой, рожденной отчаянием, оттолкнула его и поднялась на ноги. Мир снова закачался, но она устояла. –Оля, стой! – попытался удержать её Костя, но она уже шла, пошатываясь, к машине скорой помощи. Она подбежала к открытым дверям как раз в тот момент, когда медики фиксировали носилки внутри. И тут Павел пошевелился. Его веки дрогнули, и он медленно открыл глаза. Его взгляд, мутный от боли и, возможно, лекарств, нашёл её. Увидев её, он попытался шевельнуть губами. – Оля... – его голос был слабым, хриплым, почти неслышным. – Как ты?.. Алина?.. Слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с кровью на её лице. Она вскочила в салон и опустилась на колени рядом с носилками, схватив его холодную, неподвижную руку. –Пашенька... слава богу, ты пришёл в себя... – она задохнулась от рыданий, прижимая его ладонь к своей щеке. – Я в порядке... просто царапины. Алинка с Вероникой, с ней всё хорошо, она цела... не бойся... Один из фельдшеров тронул её за плечо. –Женщина, нам нужно ехать. И вам тоже надо в больницу. – Я еду с ним, – твёрдо, не оставляя возражений, заявила Оля. Её взгляд, полный мольбы и решимости, перешёл с фельдшера на Костю, который подошёл сзади. – Со мной всё хорошо. Я поеду с ним. Костя понимающе кивнул, его лицо было серьёзным. Он что-то тихо сказал фельдшеру, и тот, нехотя, отступил. Оля устроилась на узком сиденьи рядом с носилками, не выпуская руку Павла. Двери захлопнулись, и машина скорой помощи, включив сирену, тронулась с места. На дороге, провожая её взглядами, осталась их потрёпанная жизнью компария: Костя, Вероника с Алиной на руках, Максим, Витя и Таня. Почти не сговариваясь, они молча пошли к своим машинам, чтобы следом, единым кортежем надежды и страха, двинуться в сторону больницы.

***

Машина скорой помощи летела по ночным улицам, её сирена выла пронзительно и безнадёжно, разрезая тишину спящего города. Внутри пахло стерильным холодом — антисептиком, озоном и сладковатым, металлическим запахом крови. Оля сидела на узком откидном сиденье, вцепившись в холодную, неподвижную руку Павла так, будто это была единственная нить, связывающая его с этим миром. Слёзы текли по её лицу беззвучно, ровными, горячими ручьями, смешиваясь с пылью и засохшими пятнами крови на её щеках. Она не всхлипывала, не рыдала — её тело было слишком истощено для этого, она просто плакала, как плачут от безысходности. Он лежал неподвижно, лицо под кислородной маской было бледным и чужим. Но вдруг его пальцы слабо дрогнули в её руке. Почти невероятное, крошечное движение, но для неё оно стало громом среди ясного неба. Веки его затрепетали и с огромным усилием приподнялись. Его взгляд, мутный, затуманенный болью и шоком, долго блуждал по потолку, прежде чем нашёл её. Он с трудом сфокусировался на её лице, и в глубине его глаз, сквозь пелену страдания, мелькнула тень осознания. Губы под маской шевельнулись. Оля наклонилась ниже, почти касаясь его лба своим. –Прости меня, Оль... – выдохнул он, и в этом хриплом, едва слышном шёпоте была такая всепоглощающая, щемящая вина, что у неё сердце перевернулось и упало куда-то в пустоту. – Что ты? О чём ты? – она прошептала в ответ, её голос сорвался на полуслове, дрожа и предательски подводя её. – Тебе не за что извиняться. Слышишь меня? Это был несчастный случай. Он медленно, с нечеловеческим трудом, покачал головой, словно споря с ней, не в силах принять это оправдание. Потом его глаза на мгновение стали чуть яснее, в них вспыхнул знакомый, любимый огонёк — тот самый, что она видела каждый день все эти годы. –Люблю я тебя... – проговорил он, вкладывая в эти простые, избитые слова всю оставшуюся в нём силу, всю свою душу. – И Алинку тоже... Больше жизни люблю... Знай это. Всегда знай. Оля снова сжала его руку, поднесла его ладонь к своим губам и замерла, чувствуя под ними шершавую, родную кожу, знакомые каждую линию, каждую мозолистую чёрточку. Её поцелуй был долгим, тёплым, влажным от слёз, полным безграничного обещания и веры. –И я тебя... – выдохнула она ему в ладонь, впитывая его запах, смешанный теперь с запахом крови и лекарств. – Очень, Паш. Он вроде бы кивнул, точнее, его голова едва заметно, почти призрачно качнулась на подушке. Но потом его взгляд снова начал терять фокус, уплывать куда-то вдаль. Веки медленно, неотвратимо опустились, словно свинцовые шторы, закрывая от неё его глаза. Его пальцы, которые только что ответили ей слабым движением, снова обмякли, стали безжизненными и тяжелыми в её руке. –Паша? – её голос стал резким от нарастающей паники. – Паш, слушай меня, не засыпай! Мы почти приехали! Слышишь? Но он уже не слышал. Его сознание снова упл ывало в тёмные, безболезненные глубины, оставляя её одну с его холодной рукой в своих ладонях.