Не будь моей

***

Машина резко затормозила, и распахнулись двери. Яркий свет больничного приёмного покоя ударил Оле в глаза. Началась лихорадочная суета — крики «Осторожно!», лязг металлических поручней каталки, отрывистые команды врачей. Каталку с Павлом быстро понесли по длинному, бесконечному коридору, выложенному светящимся линолеумом. Оля бежала рядом, не отпуская его руку, её кроссовки бесшумно шлёпали по блестящему полу. Она не видела ничего, кроме его бледного лица, не слышала ничего, кроме стука колёс и собственного сердца, выскакивающего из груди. — Пашенька, мы в больнице, всё будет хорошо, всё будет хорошо… — твердила она одно и то же, как заклинание, не зная, говорит она ему или успокаивает саму себя. Двери распахнулись, поглотили каталку с её мужем, и захлопнулись с тихим, но окончательным щелчком. Оля осталась стоять одна в пустом, смутно освещённом коридоре. Её рука, всё ещё ощущавшая тепло его ладони, повисла в воздухе. Звук отступающих колёс затих, и её накрыла оглушительная тишина. Она нашла стену и медленно, как в замедленной съёмке, сползла по ней на холодный пол. Колени она подтянула к себе, обхватив их руками. Теперь, в тишине, её мысли понеслись с бешеной скоростью. «Это моя вина. Я крикнула слишком поздно. Я отвлекла его. Я…» Она смотрела на свои руки, на тёмные засохшие пятна его крови на её пальцах. Она вспоминала его улыбку за завтраком всего несколько часов назад. Их общий смех. Тёплый вес Алины на своих коленях у костра. Его слова: «Больше жизни люблю…» «Нет, он должен выжить. Он должен. Не может быть иного исхода. Мир не может быть настолько жестоким, чтобы отнять его у нас. У Алины… Она не может остаться без отца. Я не могу… без него.» Она зажмурилась, пытаясь отогнать страшные образы — искореженный металл, его бледное лицо, кровь. Вместо этого она пыталась представить его здоровым, сильным, каким он был всегда. Но картина не складывалась, её вытесняло одно — последнее, что она видела: его взгляд, теряющий сознание. Время в пустом коридоре потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы. Она слышала отдалённые шаги, голоса, гул больницы, но всё это было как будто за толстым стеклом. Она сидела, застывшая, в своем коконе из страха и надежды, не в силах пошевелиться, не в силах даже плакать. Вся её жизнь, всё её существо теперь сосредоточилось за этими матовыми дверьми, где решалась её судьба. Она была просто тенью, душой, прикованной к больничному полу, и её единственной молитвой было одно-единственное слово, повторяющееся в такт стуку её сердца: «Живи… Живи… Живи…»

***

Оля сидела на холодной пластиковой скамье, вцепившись пальцами в его край до побеления костяшек. Вся её жизнь, все её существо сузилось до матовой поверхности дверей, за которыми исчез Паша. Мир за пределами этого коридора перестал существовать. Время текло странно — то растягиваясь в мучительную, тягучую бесконечность, то проваливаясь в черные дыры, когда она, вздрогнув, понимала, что не помнит, о чем думала последние несколько минут. Она просто ждала. Вся — ожидание. Шаги, приближающиеся по коридору, заставили её поднять голову. Она увидела Костю, Максима и Веронику. Их лица были масками тревоги и сострадания. Они подошли, сказали что-то об Алине, о Нине Михайловне, спросили о Паше, о ней самой. Она механически кивала, отвечала что-то односложное, но их слова не долетали до ее сознания, как будто их перехватывал мощный стеклянный колпак, опустившийся над ней. Она видела, как движутся их губы, но смысл не долетал. Единственной реальностью была эта дверь. И вот она открылась. Из операционной вышел хирург. Зеленый халат, сбитая на шею маска. Оля медленно поднялась с лавки, ее тело двигалось само по себе, повинуясь древнему инстинкту. Она увидела его глаза — усталые, пустые, и в них не было того огонька, той искры «есть борьба», которую она, как врач, знала так хорошо. В них была только тяжесть. Невыносимая тяжесть. — Вы жена Павла? — Спросил доктор. — Да, я. Как он? И тогда он произнес слова, которые навсегда разделили её жизнь на «до» и «после». — Соболезную… Мы сделали все, что могли. Но ваш муж… он умер. Слово «умер» повисло в воздухе, огромное, чудовищное, не имеющее смысла. Оно ударило её в солнечное сплетение, выбив весь воздух из легких. Внутри нее что-то сломалось с сухим, оглушительным треском. Это рухнул её мир. Весь, до основания. Яркий свет больничных ламп померк, поплыл, как в воде. Пол ушел из-под ног, и она почувствовала, как падает в бездонную, черную яму. И в этот миг дверь приоткрылась вновь. Медсестра выходила, и в щелочке, на долю секунды, Оля увидела. Стол. Накрытое до головы белой простыней тело. Это было похоже на взрыв. Тихий, внутренний, разрывающий душу на атомы. Сначала из ее горла вырвался не крик, а какой-то странный, сдавленный звук, похожий на предсмертный хрип. Потом её голос сорвался с цепи. Дикий, нечеловеческий, исходящий из самой глубины разорванной души вопль вырвался наружу, разрывая тишину коридора. Это был крик всего её существа, крик отрицания, ужаса, невыносимой боли. Это был звук ломающейся жизни. Она рванулась вперед, к двери, не видя ничего, кроме того белого пятна простыни. Ее сознание полностью отключилось. Остался только слепой, животный инстинкт — добраться до него, сорвать эту ткань, увидеть его лицо, разбудить, вернуть. Это не могло быть правдой. Это был кошмар. Стоило ей дотронуться до него — и он проснется. Она не видела, как бросились к ней Костя и Максим. Не видела их перекошенных лиц. Не слышала их голосов. Их слова, их попытки удержать, успокоить — все это разбивалось о стену ее всепоглощающего ужаса. Она была глуха и слепа ко всему, кроме той двери. Она билась в их руках, как зверь в капкане. Ее тело, обычно такое стройное и подтянутое, стало источником невероятной, иррациональной силы. Она вырывалась, царапалась. Её крики не стихали, они накатывали новой волной, еще более пронзительной, еще более раздирающей. Слезы текли по ее лицу ручьями, смешиваясь с соплями и слюной. Она не обращала на это внимания. Весь ее мир, вся ее вселенная сжалась до одной точки — до заветной двери, которая отделяла ее от любимого. И она должна была прорваться. Должна. Она кричала его имя снова и снова, вкладывая в него всю свою любовь, весь свой ужас, всю свою отчаянную мольбу. Кричала, пока в горле не стоял вкус крови. Кричала, пока у нее не начало темнеть в глазах от нехватки воздуха. Кричала, пока не почувствовала, как ее ноги подкашиваются, а тело обмякает в руках державших ее мужчин, но ее губы, синеющие от напряжения, все еще беззвучно шептали его имя, последний рубеж ее разрушенной реальности.