Не будь моей

***

Машина Рыковых мягко и почти бесшумно катила по темной, почти безлюдной загородной трассе. За окном мелькали редкие огни дачных посёлков, сливавшиеся в длинные золотистые нити. В салоне царили тишина и покой, нарушаемые лишь монотонным гулом двигателя, тихим свистом воздуха за стеклом и ровным, безмятежным дыханием Алины, крепко уснувшей на заднем сиденье в своём детском кресле. Оля, устроившись в кресле пассажира, положив голову на подголовник и укрывшись его любимой курткой, смотрела в тёмное боковое стекло, где отражались призрачные огни приборной панели и его профиль, освещённый тусклым зеленоватым светом. Её сознание медленно погружалось в сладкую, убаюкивающую дремоту, мысли текли плавно, как тёплая река. «Какое же всё-таки счастье… — думала она, почти ощущая физически тёплую тяжесть дочери у себя за спиной и чувствуя знакомое, твёрдое и уверенное прикосновение руки Паши на рычаге. Его рука лежала там так естественно, так надёжно. — Вот оно. Настоящее. Не в деньгах, не в карьере, не в каких-то грандиозных свершениях. А в этой тишине. В этом доверии, которое витает в воздухе между нами. В том, что мы — одно целое, одна команда. У нас есть наш общий, вечно заводной моторчик на заднем сиденье, есть наша квартира, наполненная смехом и игрушками, есть эта вот дорога домой, есть его рука, всегда готовая меня подхватить… Абсолютное, полное, такое хрупкое и такое прочное счастье…» Она уже почти совсем провалилась в объятия Морфея, её веки стали тяжёлыми, как свинец, как вдруг — резко, инстинктивно — её глаза широко распахнулись. Вперёд, сквозь лобовое стекло, прямо в её зрачки, в самое подкорку мозга, врезались два ослепительных, бешеных, демонических глаза. Две фары. Чужая машина. Она мчалась по их полосе, слепая и неумолимая, заполняя собой всё пространство, весь мир, всё будущее. — Паша! — это был не крик, а вырвавшийся из самой глубины души, животный, первобытный вопль ужаса, который разорвал тишину салона, как нож. Павел, до этого момента расслабленно и почти машинально вёвший машину, среагировал молниеносно. Каждая мышца его тела взорвалась адреналином. Его плечи напряглись, мощные бицепсы играют под тканью куртки. Руки, сжимавшие руль, резко, до упора, выкрутили его в сторону, в тёмную, неведомую пустоту обочины. Раздался оглушительный, разрывающий барабанные перепонки, многосекундный визг резины, бороздящей асфальт, запах гари наполнил салон. Оля инстинктивно вжалась в кресло, подняв руки к лицу в беспомощном жесте. И потом — время распалось на осколки. Оно замедлилось, став густым, как смола. Она увидела, как лобовое стекло перед Пашей покрывается белой паутиной трещин, услышала низкий, сокрушительный, костный хруст металла. Её собственную голову с силой дёрнуло вперёд, ремень безопасности больно врезался в грудь и плечо, вырывая из лёгких весь воздух. На мгновение в ушах зазвенело, и в глазах помутнело. И потом — абсолютная, оглушающая, леденящая душу тишина, нарушаемая лишь тихим, жалобным шипением из-под смятого капота и прерывистым, испуганным криком Алины.

***

Тем временем на даче у Ломагина царила послепраздничная, уставшая идиллия. Вероника, собрав всю свою волю в кулак, наконец-то нашла в себе смелость. Основная масса гостей уже разъехалась или собиралась, Максим как раз уносил гитару в дом. Она подошла к нему сзади, её сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине. Она коснулась его локтя, и он обернулся. — Макс, можно тебя на минутку? Только тебя, — её голос прозвучал неестественно высоко. Он удивлённо поднял брови, на его лице мелькнуло лёгкое недоумение, но он кивнул. –Конечно, Ник. Что-то случилось? Они отошли в сторону, в самую глубь тёмного сада, под сень огромного старого клёна, листья которого шелестели над их головами. — Слушай, я… я давно уже собиралась тебе сказать… — начала Вероника, её голос дрожал и срывался. Она смотрела куда-то мимо него, в темноту, не в силах встретиться с его взглядом. — Мы столько лет знакомы, дружим, работаем вместе… Помнишь, как мы впервые встретились в институте? А потом на работе, так совпало… Она говорила, запинаясь, путаясь в словах, её речь была сбивчивой и лихорадочной. Она рассказывала о своих долгих, мучительных раздумьях, о том, как это чувство зрело в ней годами, сначала как робкая симпатия, потом как что-то большее, что она боялась в себе признать. Максим слушал, всё больше удивляясь, его лицо стало серьёзным, но он не прерывал её, давая выговориться. — В общем, я не знаю, как это сказать красиво или правильно… — она сделала глубокий, прерывистый вдох, готовая выплеснуть самое сокровенное, что копилось в её сердце годами. Она наконец подняла на него глаза, и в них стояли слёзы. — Я тебя люблю. И я хочу быть с тобой до конца наших дней.

***

В это же время по той же трассе, но в обратном направлении, ехали Витя Ушаков и Таня. Они тихо разговаривали, вспоминая забавные моменты прошедшего вечера, их пальцы были переплетены. — Вить, смотри, впереди что-то случилось, — вдруг встревоженно сказала Таня, указывая вперёд, за лобовое стекло. — Авария. Стоит машина, мигает аварийка… Вроде, сильно помята. Надо остановиться, вдруг помощь нужна. Витя, врач до мозга костей, мгновенно переключился. Он прищурился, всматриваясь в темноту, и его лицо вытянулось, все шутки мгновенно испарились. –Тань… — его голос стал низким и серьёзным. — Это же… Это же вроде машина Паши и Арефьевой? Похожа… Он резко, почти опасно, начал прижиматься к обочине, его сердце заколотилось в унисон с замигавшими аварийными огнями их собственной машины.

***

Вероника произнесла свои главные в жизни слова и замерла, глядя Максиму прямо в глаза, ожидая ответа, судорожно ловя воздух. Воздух между ними трепетал от невысказанного напряжения, казалось, время остановилось. И в этот самый, решающий миг, из распахнутой двери дома на веранду выскочил Костя. Его лицо было белым как мел, глаза — огромными от ужаса. В одной руке он сжимал телефон так, что тот мог треснуть. Его голос, хриплый, сорванный, полный абсолютного отчаяния, разрезал ночную тишину сада, долетая до каждого уголка участка: — Паша с Олей в аварию попали!