Не будь моей

***

Вечерело. Воздух на даче становился прохладным, пахло дымом, углями и ночной свежестью. Гости, сытые и довольные, разбились на небольшие группы. Костя, который весь день избегал Любу, наконец, собрался с духом. Он видел, как она снова направляется к нему с двумя бокалами вина и улыбкой, не сулящей ничего хорошего. — Люб, — резко сказал он, прежде чем она успела что-то произнести. Он схватил её за запястье так крепко, что она чуть не выронила бокалы. — Пойдём, поговорим. — Кость, ты что такой серьёзный? — попыталась она пошутить, но он уже буквально потащил её за собой, прочь от света веранды, вглубь тёмного сада. Они остановились за углом дома, в тени старого сарая. Свет из окон едва достигал этого места, рисуя на их лицах полосатые тени. Люба, высвободив руку, тут же попыталась вернуть себе контроль над ситуацией. Она кокетливо поправила волосы, её губы растянулись в соблазнительной улыбке. — Ну наконец-то мы одни, а то я уже думала, ты меня вообще не заметишь сегодня… Костя стоял перед ней, сцепив руки за спиной в замок. Его лицо было напряжённым и суровым. –Люба, надо поговорить. Серьёзно. Понимаешь, между нами… как это сказать… — он искал нужные, неранящие слова, но они не приходили. — Я не могу. В общем, мы просто… Он не успел договорить. Люба, решив, что это лишь маска, за которой скрывается желание, сделала стремительный шаг вперёд. Она обвила руками его шею, прижалась всем телом и крепко, влажно поцеловала его прямо в губы. Костя остолбенел. Его разум отключился от шока. Он не отвечал на поцелуй, но и оттолкнуть её сразу не смог — его тело онемело, застыв в ступоре. Он чувствовал запах её духов, сладкий и тяжёлый, и этот вкус чужого, навязанного ему желания. Это длилось несколько секунд, которые показались вечностью. Их прервал сдавленный, хриплый возглас, полный боли и ярости: –Люба? Они резко оторвались друг от друга, как пойманные на месте преступления. Из темноты, как призрак, возник Валера Хлынин. Он стоял, сжимая кулаки, и его лицо, освещённое косым лучом из окна, было искажено невероятной обидой и гневом.

***

В это же время на другой стороне участка, на старой деревянной лавке, притулившейся к стене дома, сидели Оля и Паша. Они прижались друг к другу плечами, греясь в тепле друг друга и глядя на начинающие загораться первые звёзды. — Ох, Пашка… — тихо, почти мечтательно произнесла Оля, положив голову ему на плечо. — Как же здесь хорошо. Тишина, воздух… Надо бы и нам когда-нибудь свою дачу завести. Уезжать от города, от суеты. Павел обнял её крепче. –Знаешь, а я если честно… уже присматриваю кое-что. Небольшой домик, километрах в сорока от города, недалеко от леса и речки. Летом можно с Алиной купаться и за ягодами ходить, а зимой — на санках кататься и снеговиков лепить под ёлкой прямо во дворе. Оля подняла на него сияющие глаза, губы её тронула счастливая улыбка. Они наклонились друг к другу, чтобы поцеловаться, но в этот самый момент из-за угла дома раздался громкий, яростный крик, а затем — шум борьсы и женский визг. — Что-то случилось, — тут же встрепенулась Оля, и в её голосе прозвучала тревога, смешанная с догадкой. Они вскочили с лавки и побежали на звуки. Картина, представшая им, была хаотичной: Валера, с раскрасневшимся лицом, с дикими глазами, яростно пытался пробиться к Косте, который, отступая, в основном уворачивался от ударов и держал оборону. Люба стояла рядом и пронзительно, слишком театрально визжала: «Ой, прекратите! Ребята, не надо!» Мужчины уже пытались растащить дерущихся. Паша, не раздумывая, бросился им на помощь, схватив Валеру сзади за плечи. В это время Вероника, как самый хладнокровный человек в этой ситуации, крепко взяла за руки перепуганных Алину и Глеба и быстро повела их в дом, подальше от сцены драки. — Что произошло? — успела спросить её Оля. Вероника, бросая обеспокоенный взгляд на продолжающуюся потасовку, коротко бросила через плечо: –Вроде как Любу не поделили.

***

Спустя некоторое время, когда страсти немного утихли, а Валера, отведённый Максимом вглубь сада, наконец, начал приходить в себя, Вероника сидела с Костей на той самой лавке, где недавно были Оля и Паша. В руках у неё была аптечка. Она молча, с сосредоточенным видом, обрабатывала ссадину на его скуле ватным диском, смоченным в хлоргексидине. — Потерпи, сейчас щипнуть может, — тихо сказала она. Костя сидел, откинув голову на стену дома, и смотрел в темноту. Боль от ударов и царапин была ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Разговор как-то сам собой зашёл в неожиданное русло. Возможно, виной тому была общая усталость и накал эмоций. — Ладно, хватит про меня, — резко, почти грубо проговорил Костя, глядя прямо на Веронику. — Когда ты уже ему, наконец, признаешься? Вероника вздрогнула, и её пальцы, державшие вату, замерли. Она сделала вид, что не поняла, опустив глаза в аптечку. –Кому? — прошептала она, пытаясь собраться с мыслями. — Максиму, — безжалостно продолжил Костя, его голос был уставшим, но твёрдым. — Ты же его любишь. Я вижу. Уже сколько лет. Вероника заметно покраснела, её уши и шея залились алым румянцем. Она сглотнула, пытаясь найти слова, но нашла лишь тихий, беспомощный шёпот: –Я… я не знаю как. Костя посмотрел на неё, и в его глазах, помимо вечной боли, мелькнуло что-то похожее на нежность и понимание. –Искренне, — сказал он просто. — Всё гениальное — просто. Просто подойди и скажи: «Люблю тебя, дурак. Хочу быть с тобой до конца наших дней». Он тяжело поднялся с лавки, его тело ныло от ушибов. Он коротко, по-дружески, потрепал Веронику по плечу и, не оглядываясь, пошёл прочь, оставив её одну в наступающих сумерках. Вероника так и осталась сидеть, сжимая в руке пузырёк с зелёнкой. Её сердце бешено колотилось, а в ушах звенело от произнесённых вслух слов. «Люблю тебя, дурак…» — прошептала она в пустоту, и смятение на её лице смешалось с зарождающейся надеждой.

***

Ночь окончательно вступила в свои права, и в центре большого дачного участка запылал настоящий костёр. Огонь весело потрескивал, отправляя в тёмное небо мириады золотых искр, которые растворялись среди холодных бриллиантов звёзд. Воздух был прозрачным и свежим, пахло дымом, вечерней сыростью и едва уловимым ароматом шашлыка, ещё витавшим над участком. Все гости расположились вокруг живого огня в плетёных креслах и на скамейках. В руках у Максима была гитара. Его голос, бархатный и душевный, тихо разливался в ночной тишине, подхваченный лёгким перебором струн. Он пел негромкую, лирическую песню, и остальные — кто гулом, кто отдельными фразами — тихо подпевали, создавая общее, умиротворённое звуковое полотно. Вероника сидела чуть поодаль, не сводя с Макса влюблённых, сияющих глаз. В её взгляде была вся та любовь, о которой она так и не смогла ему сказать. Рядом Вера Игоревна с любящей заботой укрыла плечи мужа тёплым клетчатым пледом. Владимир Юрьевич сидел с закрытыми глазами, слегка покачивая головой в такт музыке, на его лице блуждала блаженная, умиротворённая улыбка. Оля устроилась с Пашей на широкой садовой скамье, прижавшись к нему боком, а его рука была небрежно и крепко обвита вокруг её плеч. На коленях у них, свернувшись калачиком, как маленький тёплый котёнок, крепко спала Алина. Её щека прилипла к папиной куртке, ресницы отбрасывали тени на щёки, а одна рука бессильно свисала. Оля время от времени нежно проводила пальцами по её спутанным от беготни волосам. Араш и Нигина сидели на поваленном бревне, обнявшись, её голова лежала на его плече. Они не пели, а просто слушали, изредка перешёптываясь о чём-то своём, и по тому, как они смотрели друг на друга, было видно, что разговор о ребёнке сблизил их ещё сильнее. Костя устроился на скамейке, подальше от общего круга. На его коленях, прижавшись к груди, сладко посапывал Глеб, утомлённый долгим днём. Костя обнимал его, словно защищая, но всё время ловил на себе настойчивый, полный упрёка и надежды взгляд Любы, которая сидела напротив. Она не сводила с него глаз, и он чувствовал этот взгляд почти физически, как лёгкое жжение. Витя и Таня сидели на раскладном стульчике, ей было явно прохладно, и он накрыл её своими широкими плечами и своим худи. Они перешёптывались, их головы были близко наклонены друг к другу, и Витя то и дело украдкой целовал её в висок или в щёку. Было видно, что их молодые страсти ещё не остыли, а такая романтическая обстановка лишь разжигала их. Атмосфера была на редкость душевной и тёплой, пропитанной музыкой, тишиной и взаимным доверием. Казалось, время замедлило свой бег. — Пора, наверное, ехать, — негромко, чтобы не разрушить очарование, сказала Оля, глядя на спящую дочь. — Алинка уже в отключке, да и завтра рабочий день. Паша кивнул, осторожно шевельнув плечом, на котором лежала её голова. –Ага, поддерживаю. Они осторожно поднялись. Паша взял Алину на руки, и она, даже не проснувшись, просто обвила его шею и глубже уткнулась носом в его шею. Началось всеобщее движение: кто-то потянулся, кто-то начал зевать. Оля и Паша стали прощаться, обходя гостей. Пока Оля укладывала дочку на заднее сиденье машины, застелив его пледом, к Паше подошёл Араш. — Паш, — тихо позвал он, отводя его немного в сторону, к калитке. — Спасибо тебе. За тот разговор в машине. Мы с Нигиной… мы окончательно решились. Уже записались ко всем врачам, будем планировать. В общем, вступаем в твой «клуб счастливых отцов». Павел широко улыбнулся в темноте, и его глаза блеснули в отблесках уличного фонаря. –Ну вот, молодцы! Это самое правильное решение. Давайте, удачи вам на этом пути. — Он хлопнул Араша по плечу, и они на мгновение крепко, по-мужски обнялись, в этом жесте было и одобрение, и поддержка, и общее понимание чего-то очень важного. Вернувшись к машине, Паша открыл пассажирскую дверь для Оли, но та потянулась к рулю. – Я поведу, ты, наверное, устал. — Ничего, я сам, — мягко, но настойчиво сказал Паша. — Ты лучше в дороге отдохни, поспи. Оля с благодарностью кивнула, прошла на пассажирскую сторону и устроилась в кресле, с наслаждением вытянув ноги. Машина тронулась и скрылась в ночи, увозя их маленький, спящий мирок. Тем временем праздник на даче начал потихоньку закругляться. Костя, уложив Глеба на заднее сиденье своей машины, вернулся и стал помогать хозяевам собирать со стола посуду и относить её в дом. За ним потянулись и другие. Общий шум сменился деловитым гулом, но на душе у всех оставалось то самое, тёплое и спокойное послевкусие от прекрасно проведённого дня.