Не будь моей

***

Субботнее утро в квартире Рыковых было окутано той особой, ленивой и сладкой тишиной, которая возможна только в выходной день. Сквозь полупрозрачную кисею штор пробивался мягкий, рассеянный свет, золоча край одеяла и выхватывая из полумрака знакомые очертания комода и трюмо. Ольга и Павел спали глубоким, безмятежным сном, их дыхание было ровным и спокойным. Тишину внезапно нарушил топот маленьких босых ног по паркету в коридоре. Дверь в спальню с скрипнула, и на пороге появилась Алина, их трёхлетний «моторчик», в своей тёплой пижамке с розовыми зайками. — Мама! Папа! Уже утро! — пронзительно прочирикала она и, разбежавшись, запрыгнула на большую родительскую кровать. Оля сонно застонала и попыталась укрыться с головой, а Павел лишь повернулся на другой бок. Но Алина не унималась. Она встала на коленки и начала подпрыгивать, как на батуте, смеясь и раскачивая весь матрас. — Ты наше маленькое землетрясение, — хрипло проговорил Павел, наконец открывая один глаз. Наигравшись, Алина внезапно утихла. Она плюхнулась спиной прямо между родителями, уткнулась носом в отцовский плечо, сладко зевнула и замерла. Павел, не открывая глаз, обнял её за плечи, и они оба, казалось, снова погрузились в дремоту. Оля с нежностью посмотрела на них — на это мирное, тёплое переплетение из мужа и дочери, — тихо выбралась из-под одеяла и накинула на плечи шёлковый халат. На кухне было прохладно. Она включила радио, где тихо играла какая-то блюзовая композиция, наполнила чайник и принялась за завтрак. Вскоре по всей квартире поплыл соблазнительный, будоражащий аппетит аромат — это жарилась на сливочном масле яичница, рядом шипели на сковороде аппетитные сосиски, покрываясь золотистой корочкой. Этот запах оказался сильнее всех объятий и соблазнов утренней постели. Сначала на кухню, потягиваясь и потирая затылок, пришёл Павел в своей старой растянутой футболке и мягких спортивных штанах. Он молча подошёл к Оле сзади, обнял её за талию и прижался губами к её шее, чуть ниже мочки уха. — А где же наша ракета, что так рано стартанула? — прошептал он, его голос был ещё низким от сна. — Я здесь! — послышался звонкий голосок из коридора, и через секунду в кухню вбежала Алина, босиком и с растрёпанными волосами, похожими на одуванчик. За завтраком за большим деревянным столом царила лёгкая, праздничная атмосфера. Алина с энтузиазмом рассказывала о сне, в котором летала, а Павел подливал всем в чашки свежезаваренный чай. Но когда тарелки опустели и начались сборы, наступил момент истины. Алина наотрез отказалась надевать колготки. — Не буду! Не хочуу! Она кусачая и некрасивая! — капризничала она, отползая от Оли, которая с заученным терпением держала в руках шапку. — Алиночка, посмотри в окно, ветки качаются. На улице холодно, ветрено. Ты замёрзнешь, простынешь, — уговаривала её Оля, но дочка лишь упрямо мотала головой, и её нижняя губа уже подрагивала, предвещая бурю. Паша, уже полностью одетый, наблюдал за этой сценой, прислонившись к косяку двери в прихожую. Он понимающе вздохнул, подошёл и плавно опустился перед Алиной на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне. — Слушай, командир, а давай заключим мировое соглашение? — предложил он своим спокойным, «взрослым» тоном, который так нравился дочери. Алина перестала хныкать и с интересом уставилась на него. — Мы надеваем шапку потому что мама права — на улице прохладно. Но! Как только мы сядем в машину и она хорошо прогреется, мы её спокойно снимаем и кладём в твой розовый рюкзачок. А когда приедем на дачу и соберёмся гулять, ты сама посмотришь по погоде и решишь — надевать их обратно или нет. Если будет прохладно — наденешь, если солнышко пригреет — будешь бегать так. Ты же у нас уже большая, почти взрослая. Можешь сама принимать такие решения. Договорились? Алина, впечатлённая таким серьёзным к себе отношением и предоставленной ей властью, внимательно обдумала предложение. Она посмотрела на строгое лицо мамы, на спокойное — папы, потом на ненавистные колготки. –Договорились, — важно сказала она и сама потянулась за вещью, которую минуту назад готова была забросить под диван. Оля, стоя в дверях и наблюдая за этой сценой, чувствовала, как по её телу разливается волна тёплой, безмерной любви. «Какой же он у нас, — думала она, глядя на сгорбленную спину мужа, помогавшего дочке попасть в упрямые колготки. — Находит слова всегда. Самый лучший папа на свете».

***

Тем временем в квартире Кулыгиных царила похожая, но отягощённая грузом прошлого, суета. Нина Михайловна, сложив в спортивную сумку Глеба запасные штаны, кофточку и его любимого плюшевого волка, с тревогой смотрела на зятя. — Костенька, ну может, оставишь Глебку со мной? — начала она, понизив голос. — Тебе же самому надо отдохнуть, развеяться… А с ребёнком возиться — какой тут отдых. Костя, проверяя документы у зеркала в прихожей, на мгновение замер. Его взгляд стал отстранённым. –Нина Михайловна, не надо. Всё в порядке. Пусть едет. Ему с Алиной весело будет, они там, на даче, побегают. Да и я… — он запнулся, — я хочу, чтобы он поехал. И вы отдохнёте. Костя договорился, что по пути заберёт Максима и Веронику. Он был уже почти готов выйти за дверь, сумка Глеба была в его руке, как вдруг в тишине раздался резкий, настойчивый звонок мобильного. Костя нахмурился, увидев на экране светящееся имя «Люба». Он с минуту смотрел на него, прежде чем сдать, проведя рукой по лицу. –Да, Люба, привет, — произнёс он без эмоций. — Костя, привет! Ой, извини, что рано… — её голос звучал сладко и немного жалобно. — У меня тут маленькая катастрофа, машина ночью заглохла, а сейчас вообще не заводится. Ты же едешь на дачу к Ломагину? Ты не мог бы меня подобрать? В трубке повисла тяжёлая пауза. Костя сжал телефон так, что костяшки пальцев побелели. Он мысленно прокручивал маршрут, пытаясь найти оправдание для отказа, но не нашёл. –Хорошо, — коротко и сухо бросил он. — Выходи через десять минут. Я напишу, когда подъеду. Он отъехал от своего дома, забрал Максима и Веронику, которые, усевшись на заднее сиденье, сразу оживлённо заговорили о предстоящем дне. Потом он, сжав зубы, подъехал к указанному адресу. Люба уже ждала на обочине, элегантная и улыбающаяся, в лёгком, не по погоде, пальто и с большой корзиной в руках. Она открыла дверь и села на переднее пассажирское сиденье, бросив в машину: — Костя, спасибо, ты меня просто спас! Я бы никогда не простила себе, если бы пропустила день рождения Владимира Юрьевича! — и начала рассказывать что-то весёлое и незначительное, пытаясь заполнить напряжённое молчание. Костя лишь кивал, не отрывая взгляда от дороги. Максим и Вероника на заднем сиденье многозначительно переглянулись. Машина тронулась, и они поехали по направлению к даче, и тишина в салоне стала почти осязаемой, нарушаемая лишь настойчивым, фальшиво-весёлым голосом Любы.

***

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву высоких берез, играл пятнами на ухоженном газоне дачного участка. Машина Рыковых плавно закатила на засыпанную гравием площадку перед домом, подняв легкое облачко золотистой пыли. Из открытых окон и с просторной веранды доносился гул весёлых голосов, мелодия старой советской песни из колонки и неповторимый, соблазнительный аромат жарящегося на мангале мяса, смешанный с дымком от углей. Оля, всё ещё в лёгком дорожном смятении, с облегчением выдохнула, заглушив двигатель. — Ну вот, кажется, добрались. Как всегда, с фирменным опозданием, — сказала она, поправляя замявшееся платье. Павел, достав из багажника нарядную коробку с кофемашиной, ободряюще улыбнулся: –Ничего, главное — вовремя к шашлыкам. Ломагин всё простит. Алина, не в силах сдержать нетерпения, тут же распахнула дверцу и побежала к уже шумной компании, её темные хвостики развевались на ходу. Оля и Павел, взявшись за руки, направились к центру притяжения — имениннику. Ломагин, облачённый в рубашку и теплую жилетку восседал в плетёном кресле, как патриарх, окружённый коллегами. Его внимательные, чуть прищуренные глаза сразу же заметили новых гостей. — А-а-а! Опоздавшие члены нашего политбюро наконец-то почтили нас своим присутствием! — провозгласил он хрипловатым, раскатистым баритоном, и все присутствующие обернулись с улыбками. — Я уж думал, вы мне целый спектакль с фейерверком готовите в подарок! — С днём рождения, Владимир Юрьевич! — сказали Оля и Павел почти хором, вручая ему большой, стильно завёрнутый подарок. — Желаем самого крепкого здоровья, ангельского терпения и лёгкие вызовы. — Ой, батюшки, что это вы так расщедрились? — с искренним, детским любопытством промолвил Ломагин, с явным удовольствием встряхивая коробку у уха. В этот момент к нему, прячась за мамину спину, а потом смело выскочив вперёд, подбежала Алина. В её маленькой руке был зажат лист бумаги, сложенный втрое. — С днём рождения. — прошептала она, застенчиво протягивая самодельную открытку. Ломагин принял её с такой торжественностью, будто ему вручали верительную грамоту. Он медленно развернул лист. На нём были выведены кривые, но исполненные огромного старания разноцветные кружочки-цветы, а в центре, с неровными строчками, было выведено маминой рукой: «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ». –Боже мой, какая прелесть! — воскликнул он, и его лицо, испещрённое морщинами, расплылось в самой искренней и тёплой улыбке. Он приподнял очки на лоб. — Это ты сама, золотце, всё сотворила? Алина, вспыхнув от похвалы и всеобщего внимания, честно и громко выпалила: –Рисовала я! А вот буквы… буквы писала мама. Я ещё не все знаю, только «А» и «О». Общий смех прокатился по веранде. Ломагин ласково потрепал её по голове. –Честность — великое дело. Спасибо тебе, милая, самый душевный подарок за сегодня. Тут же к Алине подскочил Глеб, и двое детей, обменявшись одним сокровенным взглядом, словно по команде, умчались вглубь сада, к старенькому скрипучему качелю. Общая картина мгновенно перестроилась: мужская часть компании — Павел, Араш, Витя, Максим и чуть поодаль Валера — сконцентрировалась вокруг дымящегося мангала, погружённая в серьёзный спор о степени прожарки шашлыка. Женская — Вера Игоревна, Оля, Таня, Вероника и Нигина — занялась последними приготовлениями на большом деревянном столе, застеленном белой скатертью. Именно отсюда, расставляя тарелки, Оля невольно стала свидетельницей небольшой, но настойчивой драмы. Люба, в изящном летнем платье, словно тень, следовала за Костей по всему участку. Она то пыталась взять его под руку, когда он нёс тяжёлый столик для закусок, то что-то нашептывала ему, склоняясь так близко, что её волосы почти касались его щеки, то с маникюрными пальцами пыталась поправить воротник его простой ситцевой рубашки. Костя отстранялся с той вежливой, но абсолютно непреодолимой холодностью, которую Оля узнавала с первого взгляда — это была его защитная броня. Ещё интереснее стало наблюдать когда её взгляд падал на Валеру, что всегда оказывался неподалеку, и с неподдельной злостью смотрел на них. Удобный момент представился, когда Костя, будто ища передышки, отошёл к самому краю участка, к старой яблоне, и, прислонившись к её шершавой коре, закурил, его взгляд был прикован к резвящимся вдалеке детям. Оля, прихватив с подноса две бутылки ледяной минералки, медленно подошла к нему. — Глебка-то… совсем большой стал, — начала она негромко, протягивая ему бутылку. — Уже не малыш, а настоящий мужчина, вон как Алину в обиду не даёт. Костя взял бутылку, и его напряжённые плечи чуть расслабились. Он не сводил глаз с сына, с его счастливого, раскрасневшегося лица. –Да… Время-то как летит. И Алина твоя — совсем девочкой стала, а не карапузом. Смотри, как им хорошо вместе. Надо будет как-нибудь специально, не на бегу, их свести, чтобы поиграли нормально. А то ведь редко видятся, всё мимоходом. — Это да, — легко согласилась Оля. Потом, многозначительно бросив взгляд через плечо в сторону Любы, которая, делая вид, что поправляет цветы в вазе, украдкой наблюдала за ними из-за занавески на веранде, тихо, почти шёпотом, спросила: — А я смотрю, у тебя, Костя, новая поклонница? Прямо тень твоя личная. Костя нахмурился, затянулся и перешёл на сдавленный, предельно тихий полушёпот, чтобы их слова не долетели до посторонних ушей. –Да брось, Оль, какая поклонница? Мы просто… друзья. Коллеги по работе, не более того. Она всегда такая… общительная. Оля усмехнулась, прищурив свои проницательные глаза. –Не знаю, как для тебя, дорогой мой друг, но для неё вы точно не в категории «просто друзья». Ты взгляни, как она на тебя смотрит — будто кот на сметану. Костя сделал последнюю глубокую затяжку, раздавил окурок о подошву ботинка и с силой выдохнул табачный дым. –И пусть смотрит. Всё равно ничего не будет. Я… я не вижу и не хочу видеть её рядом с нашим сыном. Вот так, просто. Оля на мгновение замерла, уловив странное, многозначительное ударение в его словах. –«Нашим»? — так же тихо переспросила она, вглядываясь в его профиль. Костя медленно повернул к ней голову, и в его серых, обычно скрывающих все эмоции глазах, стояла непробиваемая, каменная твёрдость и та бесконечная, затаённая боль, которую он носил в себе все эти годы. И только по этим глазам Оля поняла ответ. –Да, Оль. Нашим. Моим и Райкиным сыном. Моим и её. — Он снова посмотрел на Глеба, и голос его дрогнул. — Я не хочу, чтобы кто-то чужой, кто не имеет к этому никакого отношения, стоял рядом. Рядом с моей семьёй. С той семьёй, что у меня была, и которая осталась только в нём. Оля молча кивнула, полностью понимая каждое его слово, каждую частицу этой боли. Она положила ладонь ему на локоть, короткий, но плотный, дружеский жест поддержки, который был красноречивее любых слов. –Ну, что ж… Тогда вас в одну бригаду больше ставить не буду. Чтобы нервы тебе попусту не трепала и под боком не вертелась. Уголки губ Кости дрогнули, и на его усталом лице на мгновение проступила лёгкая, почти невесомая, но искренняя улыбка благодарности. –Спасибо, Оль. В этот момент с веранды их позвал Павел, размахивая шампуром: –Эй, вы там, заговорщики! К столу! Мясо готово! Они повернулись и пошли навстречу общему смеху, музыке и аппетитным запахам, оставив под старой яблоней клубы табачного дыма и нерешённые вопросы, которые, как тень, продолжали неотступно следовать за Костей по пятам.