Не будь моей

***

Пятница медленно подкрашивала небо в свинцово-серые, предвечерние тона. У Павла, который вчера отработал суточную смену, наконец-то наступил законный выходной. Он провёл утро, занимаясь неспешными домашними делами и с нетерпением ожидая звонка от Оли. И вот, ближе к трём, она сообщила, что смогла вырваться с подстанции пораньше, разобрав самые неотложные завалы. Они встретились у их машины, припаркованной в тихом переулке рядом с подстанцией. Оля, всё ещё в рабочем настроении, но уже с ощущением наступающей свободы, села за руль. Павел устроился на пассажирском сиденье, с наслаждением вытянув ноги. — Ну что, главный вопрос дня, — начала Оля, плавно выезжая на основную дорогу и ловко вливаясь в неспешный поток машин. — Что дарим Владимиру Юрьевичу? Мне кажется у него есть все. Книгу? Какую-нибудь энциклопедию или мемуары? Или хороший набор для бритья? Павел, глядя в окно на проплывающие огни рекламных вывеск, задумчиво произнёс: –А что, наручные часы — неплохая идея. Солидный аксессуар. Уверен, у него до сих пор те самые, советские, с потёртым ремешком. Пора бы и сменить. — Паш, ни в коем случае! — Оля тут же резко, почти инстинктивно, ответила, на секунду сняв руку с руля, чтобы жестом подкрепить свой протест. — Часы дарить — это самая что ни на есть дурная примета. Мы ему на день рождения, а не на поминки. Павел с лёгким скепсисом хмыкнул, но спорить не стал. Вскоре они припарковались у огромного, сияющего торгового центра. Войдя внутрь, они оказались в гуще пятничной суеты. Первой их целью стал ювелирный салон, где под мягким светом софитов мерцали золотые цепочки, строгие запонки и элегантные зажимы для галстуков. Они неспешно прошлись вдоль витрин, но ни одна вещь не вызвала у них того самого, уверенного чувства — «вот оно». — Нет, — с лёгким разочарованием констатировала Оля. — Всё это не то. Пошли дальше. Они вышли в просторную галерею центра, и их взгляды почти одновременно упали на большую, светящуюся вывеску магазина электроники. –Кофемашину, — вдруг сказала Оля, и её лицо озарилось догадкой. — Паш, конечно же, кофемашину! Он же кофе любит. И Вера Игоревна вроде тоже кофе любит. Идея оказалась настолько блестящей и очевидной, что они, улыбаясь друг другу, направились внутрь. Консультант быстро помог им подобрать компактную, но функциональную модель, а Павел с настоящим энтузиазмом выбрал к ней целую коробку разнообразных кофейных капсул — от крепкого ристретто до нежного латте. С чувством выполненного долга они решили не спешить и прогуляться по другим магазинам, докупая продукты на выходные и разные бытовые мелочи. У кассы супермаркета Оля начала выкладывать покупки на чёрную резиновую ленту: сыр, йогурты для Алины, хлеб, фрукты. И тут её взгляд упал на яркую картонную коробку, которую Павел поставил следом за их общими покупками. В коробке, за прозрачным пластиковым окошком, сидела кукла в пышном розовом платье. — Это что ещё такое? — спросила Оля, поднимая на мужа бровь и делая строгое, начальственное лицо, какое она обычно делала на планерках с провинившимися фельдшерами. Павел изобразил самое невинное выражение лица, какое только мог. –Во-первых, сегодня праздник. Нельзя игнорировать. — Какой праздник? — удивилась Оля, на мгновение задумавшись. — Ничего не припоминаю. Павел с преувеличенной серьёзностью достал из кармана телефон, быстрым движением пальцев открыл браузер и с торжествующим видом протянул ей экран. –Пожалуйста! Чёрным по белому: пятнадцатое ноября — День бухгалтера! Оля не смогла сдержаться и рассмеялась, глядя то на телефон, то на его сияющее лицо. –Паш, ей три года! Какой бухгалтер? — Ну, будущий! — парировал он, уже тоже смеясь. — Мы что, против профориентации с пелёнок? Надо поддерживать в детях стремление к финансовой грамотности. Расплатившись и загрузив покупки в багажник, они поехали в садик. Алина, уставшая после дня игр, заметно оживилась, увидев родителей. Но настоящий восторг на её лице вспыхнул, когда Павел, уже сидя на заднем сиденье рядом с её автокреслом, вручил ей свёрток. –Это тебе, наш будущий главный бухгалтер, — сказал он с торжественной улыбкой. Девочка, с визгом разорвав упаковку и увидев куклу, замерла на секунду от счастья, а потом бросилась обнимать отца. –Папочка! Ты самый-самый лучший на свете! — крикнула она, обвивая его шею руками и крепко прижимаясь щекой к его щеке. И вот они ехали домой, в салоне пахло кофе из новой машины, свежим хлебом и пластиком от новой игрушки. Доносился счастливый, взволнованный лепет Алины, которая усаживала куклу рядом с собой. Оля, глядя на дорогу, озарённую огнями фонарей, и украдкой наблюдая за сияющими лицами мужа и дочери в зеркале заднего вида, чувствовала, как её сердце наполняется тёплым, спокойным счастьем. Эти простые, бесхитростные моменты, эти маленькие семейные ритуалы и были тем самым настоящим богатством, ради которого стоило жить.

***

Костя шёл домой неспешными, усталыми шагами, будто против ветра. Воздух был холодным и колким, но он почти не чувствовал этого. В правой руке он сжимал за верёвочные ручки подарочный пакет из плотной крафтовой бумаги. Изнутри угадывались чёткие углы коробки — подарок для Владимира Юрьевича. Мысли его были далеко, в параллельной реальности, где завтрашний день рисовался совсем иной картиной. Он представлял это с болезненной, почти физической чёткостью. Утро. Они не спеша собираются. Рая у плиты готовит завтрак, её светлые волосы собраны в небрежный пучок, на плече расстёгнут старенький халат, подаренный матерью. Она что-то напевает. Он подходит сзади, обнимает её, чувствует под ладонями тёплый, знакомый изгиб талии. «Давай быстрее, опоздаем на дачу к Ломагину», — говорит она, смеясь. Потом машина. Он за рулём, она на пассажирском сиденье, повернувшись к нему боком. Солнечный свет играет в её серьге. Она рассказывает что-то смешное про коллегу из бухгалтерии, жестикулирует, и он смеётся, глядя на дорогу, его сердце наполнено лёгкостью. А на заднем сиденье Глебка, пристегнутый в своём кресле, увлечённо возится с машинкой и что-то бормочет, глядя в окно. Они все вместе. Они — целое. Эта картина была такой яркой, такой реальной, что, когда его сознание с щелчком возвращалось в промозглый вечер на пустынной улице, он ощущал острую, почти тошнотворную пустоту. Её отсутствие было не просто фактом. Оно было физической субстанцией — холодным пятном в воздухе рядом с ним, тишиной вместо её голоса, невесомостью его левой руки, которая в той реальности лежала бы на её колене. Проходя мимо знакомого супермаркета «У дома», он на автомате свернул внутрь. Тёплый, насыщенный запахами хлеба и моющих средств воздух обволакивал его. Он прошёлся между стеллажами, не видя их, и остановился у полки со сладостями. Его взгляд упал на шоколадку в сине-золотой обёртке. «Молочный с миндалём». Её любимый. Он всегда покупал ей такие, когда шёл с работы. Рука сама потянулась, взяла плитку. Он не читал этикетку, не выбирал. Просто взял и понёс к кассе. Оплатил, получил сдачу, сунул шоколад в карман пальто, где тот отдал холодком. Весь процесс был бездумным, механическим ритуалом, смысл которого давно утратился. Дом встречал его светом в окнах и тихим гулом телевизора. Ключ повернулся в замке с глухим щелчком. Дверь открыла Нина Михайловна. Её лицо, испещрённое морщинами, которые стали ещё глубже за последние годы, озарилось привычной, тревожной нежностью при его виде. —Костенька, наконец-то-то, — прошептала она, помогая ему снять пальто. — Иди, мой руки, я суп разогрею. В этот момент из гостиной донёсся топот маленьких босых ног по паркету. —Па-а-па! — Это был крик, полный безоговорочной радости и доверия. Глеб, в пижаме с машинками, с разбегу врезался в его ноги, обхватив их так крепко, словно боялся, что отец уйдёт. — Ты пришёл! А я динозавра нарисовал! Огромного! Костя медленно, почти ритуально, опустился на одно колено, чтобы оказаться с сыном на одном уровне. Он обнял его, прижал к себе, вдыхая чистый, детский запах мыла и сна. Мальчик был таким тёплым, таким живым. —Мой хороший, — голос Кости сорвался на хрипоту. Он заставил себя улыбнуться. — Смотри, что у папы для тебя есть. — Он достал из кармана шоколадку. Глаза Глеба расширились, в них вспыхнул настоящий, сиюминутный восторг. Все динозавры были мгновенно забыты. —У-у-у! Шокаладка! Спасибо, папка! — Он схватил плитку, сжал её в обеих ручках и, не отпуская отца, потянул его за руку в комнату, чтобы тот немедленно оценил художественное творение. Костя снял пальто и повесил его в шкаф, туда же, в тёмный угол, отправился и загадочный подарочный пакет. Он стоял там, как немой упрёк, как символ жизни, которая не состоялась. Когда он разувался, Нина Михайловна снова приблизилась к нему. Она не спрашивала, а скорее обволакивала его своим тревожным, материнским вниманием. Она положила свою шершавую, тёплую ладонь ему на рукав рубашки. —Костя, сынок, — начала она тихо, вкладывая в это слово всю накопленную за день тревогу. — Скажи мне правду. На работе… всё в порядке? Ничего не случилось? Ты сегодня какой-то… Сам не свой. Костя поднял на неё взгляд. И снова на его лицо, как маска, наползла улыбка. Широкая, чуть кривая, та самая, «боевая», которую он отрабатывал перед зеркалом, чтобы никто не догадался. Она никогда не доходила до его глаз. —Да вы что, Нина Михайловна, всё прекрасно, — сказал он слишком бодро, слишком громко. — Просто вымотался. Вызовов было много. Всё как всегда. Абсолютно. Он аккуратно освободил рукав из-под её пальцев и повернулся, уходя следом за восторженным Глебом. Нина Михайловна не стала его удерживать. Она осталась стоять в прихожей, и в её глазах, уставших и бесконечно мудрых, не было ни капли облегчения. Она видела сквозь эту улыбку. Видела ту самую, знакомую до слёз пустоту, которую он так тщательно скрывал. А Костя, садясь на ковёр рядом с сыном и делая вид, что внимательно разглядывает фиолетового динозавра с зелёными пятнами, уже твёрдо знал: завтра он никуда не поедет. Он останется здесь, в этой квартире, где каждое напоминание о счастье было одновременно и раной, и единственным, что у него осталось.