Не будь моей

***

Утро в отделении начиналось как обычно — с тихого гула голосов, щелчков компьютеров и аромата свежесваренного кофе. Ольга Кирилловна прошла в свой кабинет, сняла пальто и собиралась погрузиться в плановые отчёты. Однако из комнаты отдыха доносились слишком громкие взрывы смеха и какие-то странные звуки, похожие на птичье кудахтанье. Отложив папку, она с лёгким вздохом направилась на разведку. Дверь в комнату отдыха была приоткрыта, и картина, представшая её глазам, на мгновение заставила её замереть на пороге. По центру комнаты, расставив локти и смешно поднимая ноги, вышагивал Виктор Ушаков. Его лицо было красно от напряжения, а из груди вырывалось самое настоящее, пронзительное: «Ку-ка-ре-куу!» Коллеги, собравшиеся вокруг держались за животы, слёзы текли у них по щекам от смеха. Оля сделала шаг вперёд, скрестила руки на груди и произнесла своим самым ровным, начальственным тоном, который она использовала на планерках: —Так. А что у нас здесь происходит? Можно мне присоединиться к веселью или кто-то объяснит суть представления? Смех оборвался мгновенно, будто его перерезали ножом. Коллеги, смущённо хихикнув, принялись делать вид, что разглядывают узор на стенах. Ушаков замер на полпути между курицей и петухом, выпрямился так резко, что, казалось, хрустнула спина. Его бойкое выражение лица сменилось на виновато-смущённое. —Здрасьте, Оль Кириллна, — пробормотал он, опустив глаза. — Я повторяю вопрос, — не смягчая интонации, сказала Оля, хотя уголок её рта уже предательски дёргался. — Объясните, что это за птичий двор в рабочее время? —Простите, Ольга Кирилловна. Карточный долг. — Ушаков переступил с ноги на ногу, потупился. —И с кем же вы играли в карты, что проигравшему выпадает участь имитировать сельскохозяйственную живность? — Оля медленно перевела взгляд на остальных. Из-за спины Ушакова вышел Владимир Юрьевич Его глаза, совсем не раскаивающиеся, всё ещё подёргивались весельем. —Со мной, Ольга Кирилловна. Простите, завлеклись. —Фантазия у вас, Владимир Юрьевич, на проигрышные желания, прямо скажу, так себе. — Оля покачала головой, сделав серьёзное лицо. — Хотя… весьма наглядно. На этом цирк считаю закрытым. Все свободны, займитесь, пожалуйста, работой. Как только она развернулась и вышла в коридор, притворно строгая маска мгновенно спала с её лица. Она прошла несколько шагов до своего кабинета, зашла внутрь, прикрыла за собой дверь и, прислонившись к ней спиной, не смогла сдержать широкой, беззвучной улыбки. Плечи её слегка тряслись от смеха. Эта нелепая картина — солидный Ушаков, кукарекающий как петух, — была до абсурда смешной. Она глубоко вздохнула, вытерла навернувшиеся от смеха слезы и, наконец, заставила себя успокоиться, чтобы сесть за бумаги. Работа поглотила её с головой, и время до обеда пролетело незаметно. В её открытую дверь постучали. —Войдите, — не отрываясь от графика дежурств, ответила Оля. На пороге стоял Ломагин. Он зашёл, прикрыв за собой дверь. —Оль, минутку свободную есть? Оля откинулась на спинку стула, и на её лице снова появилась лукавая улыбка. —Что, Владимир Юрьевич, в карты играть будем? Только предупреждаю, если проиграю, буду мычать. Я корову реалистичнее изображаю. Они оба улыбнулись. —Да забей ты на этого Ушакова. Я по другому поводу. — Ломагин махнул рукой. — Приглашаю вас с Пашей и Алинкой ко мне на дачу в субботу. У меня день рождения. Оля вздохнула, её взгляд непроизвольно скользнул по заваленному бумагами столу. —Володь, не знаю… Спасибо, конечно, за приглашение. Но работы — горы. Ты же видишь. — Оль, — Ломагин посмотрел на неё с лёгким упрёком. — Ты можешь хоть раз позволить себе отдохнуть? Вырваться на природу, шашлычки… Алине будет где побегать. К тому же это в субботу, у тебя же выходной. — Выходной? — она горько усмехнулась. — Для меня это понятие растяжимое. Я не обещаю, хорошо? Посмотрим, как дела пойдут. — Ладно, не буду давить, — Володя поднял руки в знак сдачи. — Но мы будем вас ждать. Будем рады видеть. Ты знаешь адрес. Он вышел, закрыв за собой дверь. Оля отвлеклась от бумаг и подняла глаза на настенный календарь. Сегодня был четверг. У неё оставалось всего два дня — четверг и пятница — чтобы разобрать эти завалы, подписать все отчёты и хоть немного разгрузить понедельник. Мысль о субботе на даче, о солнце, о смехе Алины и возможности провести целый день с Пашей без мыслей о работе была таким соблазном… Она снова вздохнула, но на этот раз в её вздохе была уже не только усталость, но и крошечная искорка надежды. Взяв следующую папку, она принялась за работу с новым, едва уловимым чувством цели.

***

Утро на подстанции было в разгаре. После утренней планерки Костя Кулыгин стоял у окна в коридоре, приложив телефон к уху. На другом конце провода была Нина Михайловна, его свекровь. Голос у неё был взволнованный и виноватый. — Костенька, я понимаю, ты на работе, но тут беда… Зуб разболелся нестерпимо, записалась к стоматологу на срочный приём, через час. А Глебика не с кем оставить… Костя сжал переносицу. В голове молниеносно пронеслись варианты. Няня была на больничном со своим ребёнком, друзья — на сменах. Максим и Вероника, его ближайшие друзья, тоже были в бригадах. Паша с Олей — на своих рабочих местах. — Нина Михайловна, я… я придумаю. Может, попросить кого-то из соседей? — Они все сегодня куда-то разъехались, я уже звонила, — в голосе пожилой женщины слышались отчаяние и боль. В этот момент из-за угла появилась Люба. Она шла сдавать смену после ночки, но выглядела свежо и была, как всегда, при полном параде. Увидев его озабоченное лицо, она сразу же подошла. — Костя, что случилось? — спросила она мягко, положив руку ему на предплечье. Костя, отвлекаясь от разговора, коротко объяснил: «У Нины Михайловны зуб, с Глебом некому сидеть». Лицо Любы озарилось готовностью помочь. —Давай я с Глебом посижу! Я как раз смену сдаю и могу сразу к ним подъехать. Для меня не проблема. Костя непроизвольно отшатнулся, как от огня. Последнее, чего ему хотелось, — это быть обязанным Любе, давать ей ещё один повод проникнуть в его личное пространство, в жизнь его сына. — Не надо, — сказал он резче, чем планировал, и сразу смягчил тон, убрав руку из-под её прикосновения. — Спасибо, Люб, но не надо. Я как-нибудь сам. Но Люба не отступала. Она посмотрела на него тем особым, напоминающим взглядом — взглядом, который говорил: «Я ведь только пытаюсь помочь, а ты всегда отталкиваешь». В её глазах читалась не только настойчивость, но и какая-то материнская, чуть обиженная упрёком жалость. Костя почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он ненавидел этот взгляд. —Люба… — он произнёс её имя уже почти умоляюще, с тихим отчаянием. — Не надо… В этот момент из динамиков раздался резкий, властный голос диспетчера, прервавший тягостную сцену: «Бригада Кулыгина, вызов» Словно получив спасительное причастие, Костя резко кивнул в сторону телефона, на котором всё ещё мигала иконка вызова. —Мне пора. Спасибо ещё раз. И он развернулся, почти побежав по коридору к гаражу, оставив Любу одну. Она проводила его взглядом, в котором смешались досада, обида и непоколебимая решимость. В дальнем конце коридора за этим молча наблюдал Валера Хлынин, его лицо было мрачным. Он всё видел и всё понимал. А Костя, уже вписываясь в кабину реанимобиля, снова поднёс телефон к уху. —Нина Михайловна, всё, не волнуйтесь. Я сейчас на вызов еду. Что-нибудь придумаем, я обещаю.

***

Салон автомобиля скорой помощи был их временной крепостью — замкнутым миром, где можно было говорить о самом сокровенном. Запах антисептика смешивался с ароматом кофе из термосов, а за стеклом медленно плыл город. Павел писал сообщения Оле, переодически поглядывая в окно. Араш, отложив планшет с историей вызова, смотрел в окно, его мысли были далеко. — А вы с Нигиной не задумывались о детях? — мягко спросил Павел, нарушая тишину. — Ну, чтобы всерьёз, не просто как об абстракции. Араш обернулся, взгляд его был задумчивым и немного тревожным. Он тяжело вздохнул, как будто этот вопрос физически давил ему на грудь. –Задумываемся, Паш. Как же без этого? — сказал он, проводя рукой по лицу. — Но это же такая громадная ответственность. Честно? Мне страшно. До дрожи. Вдруг я не справлюсь? Вдруг не смогу быть таким отцом, как надо? Нигина… она увереннее, конечно. Но я-то знаю, каково это — нести за всё ответ. А ребёнок — это навсегда. Как шаг в абсолютную неизвестность, из которой уже нет возврата. Павел слушал, кивая. Он смотрел в окно на дорогу, но видел в этот момент что-то своё. –Понимаешь, я думаю, что бояться — это единственная адекватная реакция нормального человека, — тихо проговорил он. — Мы с Олей тоже боялись. Помню, когда она сказала мне, что беременна, у меня подкосились ноги. Не только от радости, а от осознания, что с этой секунды твоя жизнь — не только твоя. Что ты отвечаешь за неё, за её покой, за этого маленького человечка, который даже ещё не человек, а только обещание им стать. Мне казалось, я никогда не буду готов, что мне не хватит сил, ума, терпения. Он ненадолго замолчал, когда машина подскочила на какой-то кочке, и водитель тихо ругнулся. –Но сейчас… Сейчас, я тебе говорю без всякого пафоса, я самый счастливый человек на свете. И это счастье… оно не в чём-то грандиозном. Оно спрятано в мелочах, которые становятся главным. — На его лице появилась тёплая, светлая улыбка. — Вот просыпаешься утром, а между тобой и Олей лежит это тёплое, сонное чудо — Алина. Её щёки розовые, ресницы такие длинные-длинные, на подушке. И она во сне сопит, совсем по-кошачьи. И в этот миг ты понимаешь — всё, вот он, смысл. Абсолютный и полный. — Звучит… как красивая сказка, — медленно, с лёгким сомнением проговорил Араш. — И от этого ещё страшнее. Как будто тебе дают в руки самый хрупкий и драгоценный сосуд в мире и говорят: «Неси, а уронить нельзя ни при каких обстоятельствах». — А ты и несешь, — Павел посмотрел на него, и в его глазах читалась абсолютная уверенность. — И становишься осторожнее, сильнее и… мудрее, наверное. Потому что понимаешь — это твой сосуд. Твоя любовь, воплощённая в плоть. И никакие карьеры, деньги, амбиции не заменят тебе того чувства, когда этот твой «сосуд» бежит к тебе с криком «папа!» и виснет на твоей шее, или когда он засыпает у тебя на руке, доверчивый и беззащитный. Это… это другая вселенная, Араш. В этот момент резкий, деловой голос диспетчера ворвался в салон, уточняя номер квартиры. Рабочий настрой мгновенно вернулся, сменив лирическое настроение. Но задумчивое, глубоко заинтересованное выражение на лице Араша, его внимательный, устремлённый в окну взгляд говорили о том, что слова Павла не просто были услышаны — они упали на благодатную почву, заставив его по-новому взглянуть на свои собственные страхи и надежды.