Нулевой Субъект

Джон спит беспокойно. Его сон — это цифры: пульс 58, сатурация 98%, фаза REM. Он не видит снов, он их анализирует. Иногда его пальцы сжимают простыни — десятилетняя привычка контролировать всё. Даже пространство под собственным телом. В три часа ночи дверь его спальни открывается без скрипа. Боб стоит на пороге — его одежда мокрая от дождя и неприятно липнет к телу. Он прошёл через три поста охраны. И он выкрал четыре вещи: три шприца (укоры в шею были точные, без крови) и одну флешку (с красным маркером закрытого доступа, которого у Джона нет). Боб подходит к кровати. Замечает, что дышит ровно 12 вдохов в минуту. Так дышат охотники, а не подопытные крысы. Фаза первая — нарушение границ. Боб не будит Джона, а просто кладёт ладонь на его горло без давления. Он прощупывает пульс. Для чего? Боб не знает, ему просто нравится это ощущение тепла. Он шёпотом спрашивает: — Ты когда-нибудь боялся людей, Джон? Джон просыпается мгновенно — как солдат. Его рука тянется к кнопке тревоги под кроватью, но останавливается, когда он видит Боба. Глаза у того горят лихорадочным блеском. На губах следы от крови (он кусал их слишком сильно, чтобы унять эмоции, Джон знает, как это происходит). — Ты не должен быть здесь, — чеканит Джон. Его голос идеально ровный. Хотя под кожей кортизол повышается на 200 процентов. — У меня для тебя подарок, — Боб кладёт флешку на прикроватную тумбочку, но не даёт её рассмотреть. Перехватывает руку Джона и тянет к своей мокрой одежде. Согрей, согрей. Так кричат его жесты. — Уходи, — Джон смотрит Бобу в глаза. И он видит, что ему больно. И повторяет: — Уходи или я применю силу. — Примени, — просит Боб. У него под одеждой только кожа, затянувшиеся шрамы и свежий синяк под сердцем. — Прямо сейчас примени. Ведь единственное, чего Джону на самом деле стоит бояться, так это того, что он сделает недостаточно. Или того, что Боб применит силу сам. Джон шумно сглатывает, когда в полумраке спальни глаза у Субъекта начинают гореть. Он повторяет: — Примени силу. Он берут руку Джона и прижимает к своему горлу. — Сожми, — просит он. Протокол со всеми пунктами и правилами умирает в эту секунду. Боб находится слишком близко. Его дыхание пахнет ментолом. И Джон различает металлические оттенки. На собственной коже они разгораются теплом. Джон должен оттолкнуть его. Должен вызвать охрану. Должен… Он сжимает его шею пальцами, перекрывая кровоток. Дышать становится трудно, но ещё возможно. Сколько это процентов силы? Как далеко это от отметки «критично»? Джон не считает, впиваясь пальцами до белых костяшек. А Боб в его руке дёргается. Глаза у него загораются золотом. Это значит «жёлтый»? На всякий случай Джон разжимает пальцы. Боб с наслаждением делает медленный вдох, и то не сразу (хоть где-то он придерживается правил). — Молодец, — хвалит Джон на автомате, потому что привык делать акценты на верном и правильном. Такая работа. Боб реагирует на его слова, забирается сверху и вжимается в него своими бёдрами. Как пёс притирается. Чёрт. Это плохо. Это нельзя. — Я не разрешал, — чеканит Джон. И Боб тут же послушно останавливается. — Что ты мне принёс? — Джон не отводит взгляд от Субъекта, но они оба знают, что речь идёт о флэшке. — Сказал же. Подарок. — Где взял? — Там, где уже этой флэшки нет, — пожимает плечами Боб. — Ты и сам увидишь. Потом. У Джон лопается терпение и любопытство одновременно. Так лопаются от напряжения капилляры в глазах. И всё заливает красным, хотя зрение остаётся тем же. Воздух в комнате не становится гуще, хотя тайна и разгадка всего в шаге от него. Больше всего Джон ненавидит, когда его нарциссическая уверенность трескается, как тонкие швы. Рана расползается и в неё попадает грязь. Боб выглядит как заражение. Как то, что не поддаётся контролю, но тем интереснее на него смотреть и отдавать ему приказы. — У меня есть доступ ко всем данным, тебе нечем меня удивлять. Боб смеётся. Ох, Джон… — Ты никогда не имел полного доступа ко всему, — голос Боба звучит слишком нежно. — Ты их любимый пёс, но ты никогда не будешь единственным. Длинный поводок не даёт тебе свободы, Джон. Длинный поводок просто удобнее держать в руке. Фаза вторая — нейрохимический сдвиг. Джон хочет встать с постели. Он должен быть выше. Сильнее. Он должен контролировать ситуацию. Но Боб не отступает. Он наклоняется ниже и ниже, пока их тела не соприкасаются на все 90%. И он целует, но не как любовник, а как хирург, изучающий шов. Его язык настойчиво проталкивается Джону в рот. Пальцы касаются груди. Он как исследователь. Как первый. И от этих ощущений его пальцы начинают дрожать. Это не страх, а чистый голод. И он отстраняется от губ Джона, когда отчётливо понимает, что тот не отвечает на его поцелуй. — Почему? — спрашивает он тихо. Джон пальцами берёт его за подбородок и отстраняет от своего лица дальше (это протокол «доминирование», создан для тех, кто не понимает с первого раза). — Действуешь против протокола, — Джон смотрит Бобу в глаза, лучше всего он сохраняет зрительный контакт, когда знает, за что цепляться. Его протокол — его спасение. Боб снова начинает тихо смеяться. — Какой протокол, Джей-один? Тот, где ты меня бьёшь ремнём, а я делаю вид, что мне больно? Или тот, где ты записываешь, как я стону, а потом дрочишь на эти записи? Джон выпускает лицо Боба из пальцев. Хмурится на эту провокацию, но не отвечает. Только его глаза остаются пустыми, как экран мёртвого монитора. Если так и ломаются люди, то это не страшно, ведь Джон в первую очередь учёный, а только потом — человек. Боб перехватывает обе его руки и прижимает их к кровати. Слишком сильно для «подопытного». Слишком неконтролируемо для эксперимента. — Ты боялся когда-нибудь людей, Джон? — спрашивает снова Боб. — Сейчас ты боишься, я это знаю. Джон сжимает зубы. Их мозги синхронизируются на химическом уровне. Зеркальные нейроны Джона активируются — он чувствует боль Боба, как свою. Окситоцин повышается на 300 процентов. Это прямой свидетель привязанности к «своему» агрессору. Дофамин повышается на 150 процентов — так выглядит азарт от нарушения правил. Они действуют не по протоколу. И когда Боб снова пытается его поцеловать, Джон ему подаётся, чтобы потом ответить на вопрос очевидной ложью. Джон никогда не боялся и не будет бояться людей, потому что это они должны бояться его. Фаза третья — передача власти. Боб целует его грубо, с кровью. Зубы сталкиваются. Руки продолжают держать. Джон рычит где-то в процессе, и пробует вернуть себе власть приказом остановиться. И только для жадного вдоха Боб действительно отрывается от его губ. — А я думал, что ты хотел знать мои пределы… — И я узнаю, — обещает Джон. — Даже с другой стороны. Джону непривычно быть прижатым к кровати, он фиксирует своё состояние сам: учащённый пульс, но не от страха, а от горящего в крови возбуждения. Боб кусает его за шею, оставляя свой след. Джон не сопротивляется, но его тело точно архивирует эти данные: боль плюс возбуждение — новая нейронная связь. Утрата контроля плюс тактильный контакт — выброс эндорфинов. — Скажи красный, — шепчет Боб, большими пальцами поглаживая его запястья. — Нет, — Джон качает головой. — Это зелёный. Ещё никогда так сильно Уокеру не хотелось произнести «на колени, живо». Ещё никогда так громко его пульс не стучал в висках. Он может посчитать раз-два, раз-два, но вместо этого он считает, сколько же границ они теряют в минуту. Если Боб подчинялся ему только потому, что хотел (его мозг превращал контроль в игру), то что тогда с Джоном? Зависим, выходит, он? Интересные переменные. Внести бы их в таблицу Excel. Но графики бессмысленны, когда данные лгут. Фаза четвёртая — следствие. Джон всё ещё знает, что нужно Субъекту Ч-13. И он запускает руки под его одежду, как только тот выпускает запястья из крепкой хватки. Красные следы остаются на коже, но Джон акцентирует внимание на температуре их тел. Он говорит: — Дыши медленнее. И Боб подчиняется, потому что на самом деле этот контроль ему необходим. Он готов дышать по указке, если Джон сожмёт его бедра и разрешит снова притереться к паху. Джон разрешает, пусть и не сразу, но он выдыхает «можно», когда Боб становится совсем послушным. Они теряют границы. Они размывают их о ремни и секундомеры, используемые не по назначению. Джон не называет это сессией даже мысленно, но он переворачивает Боба под себя, а потом помогает ему встать на колени. Послушный пёс системы, думает Джон про себя, когда расталкивает ноги Боба по сторонам. Ремни уходят не для фиксаций, а для фрикций. Он наспех, как попало (Джон ничего не делает плохо, но тут откровенно халтурит) ремнями перетягивает запястья Боба, и грудью вжимает его в постель. Приспускает его штаны и льёт смазку сверху. Его пальцы толкаются внутрь, и он тянет за ремень, чтобы Боб насаживался сам. Бобу нужен какой-то ещё цвет до зелёного, цвет, который бы означал, что это меньше, чем начало и меньше, чем хорошо. Ему не хватает двух пальцев внутри, но Джон не разрешает боль, и приказывает работать бёдрами. — Будет лучше, если ты будешь стараться, — говорит Джон. И секундомер считает не удары, а сокращения мышц. Стоны не записываются на диктофон или камеры — все они тонут в подушке, на которой в следующую ночь Джон будет мирно спать, будто по наволочке не расползалось пятно от слюны, потому что Боб не знал, куда ещё себя деть и как напроситься на большее. Утром в лаборатории рука тянется к телефону. Джон должен позвонить де Фонтейн и сообщить о нарушении, но вместо этого он взглядом сверлит «подарок» — принесённую ночью флэшку. С данными, о которых Джон ничего не знает. Зачем-то он стирает последние 6 часов из всех журналов. Но даже без записанных данных он уже знает: его пульс легко синхронизируется с пульсом Боба. Его пальцы помнят температуру чужой кожи наизусть. Контроль есть, но уже не тот. Боб приходит на сессию ровно в 09:00, и Джон никак не настроится на то, чтобы провести инструктаж. Ему хватает всего одного взгляда, чтобы снова понять. Это уже никакой к чёрту не эксперимент. Это зависимость. Только чья и к кому?