Кричи, пока ничего не останется

      Топать до дома Мэйхера было утомительной задачей. Взбираться по склону, не имея возможность заглушить кричащие в голове мысли музыкой и дрожать от крупных дождевых капель, неприятно бьющих по голове и плечам, было ещё утомительнее. Но Эмма упорно идёт вперёд, понимая, что сбиваться с пути и поворачивать обратно уже нет абсолютно никакого смысла — она в трёх минутах ходьбы от дверей Стю, и глупо было бы сейчас всё бросить.       Кроссовки противно чавкают при каждом шаге, прилипшая к телу одежда кажется мокрой тяжёлой тряпкой, наброшенной на плечи и тянущей вниз, и, чувствуя всё это, Эмма проклинает своё внезапное желание увидеть Мэйхера, с которым она всё утро провозилась в кровати. Оно вонзилось в щель между рёбер с самого пробуждения, и сколько бы Эмма ни пыталась избавиться от него, отвлекаясь на домашние дела или на разговоры с братьями, оно не уходило.       Сидело там, кололо и доводило её до ручки, как делал это Стю своими выходками. И поэтому после непродолжительной и весьма условной борьбы с самой собой, Эмма решила заглянуть к Мэйхеру домой.       Нанести дружеский визит под предлогом взять из коллекции Стю пару кассет, потому что свои она практически затёрла до дыр, и обновить свой сборник. Стройная, ровная легенда, которую она собиралась выложить Стюарту и его родителям, потому что сказать прямо «я пришла, потому что хочу чуть-чуть полизаться с вашим сыном» Эмма не могла и не хотела.       И вообще, идя сюда, она абсолютно ни на что не рассчитывала. Только на какой-нибудь час, проведённый в компании Мэйхера за шутливыми, расслабленными разговорами, с парочкой несдержанных тёплых касаний, в которых нуждалось её тело.       Больше — ничего.       И первую половину дороги, шагая по тротуарам под тусклым светом пасмурного неба, она усиленно гнала от себя необходимость анализировать происходящее между ней и Стю с Билли. Под музыку это получалось весьма неплохо, но Бэрримор пришлось убрать плеер за пазуху сразу, как только первые крупные капли холодного дождя ударили по плечам. А потом она осталась наедине с собственными мыслями, и вопросов стало куда больше, чем вчерашней ночью.       Они роились в её голове словно назойливые пчёлы, и жалили, как смертоносные шершни, оставляя после себя расползающийся внутри яд и кровоподтёки на её неспокойном сердце.       Ночью Эмма, укутанная в рубашку Билли, задумчиво пялилась в потолок и воскрешала в памяти страстные поцелуи Лумиса, все его прикосновения, из-за которых её тело наливалось приятным жаром, а его пронзительное, обезоруживающее «я всегда найду для тебя время» вставало поперёк глотки комом непонятных чувств. Ей было приятно это услышать, и охренительно приятно обмануться этим в моменте, позволить себе на несколько секунд поверить в то, что для кого-то она может быть по-настоящему важной и особенной.       Но утром весь романтический дурман сполз с неё, оставив после себя бултыхаться в желудке отголоски эйфории, и Эмма взглянула на происходящее под другим углом.       Более правильным и верным.       Отрезвляюще реалистичным, где все сказанное Лумисом слова и его внимание имели срок годности. И если бы его родители им вчера не помешали, он бы истёк сегодня. Всё, что Билли делал, — это пытался затащить её в койку, используя проверенную схему обольщения.       А Эмма, в принципе, и не была против перспективы разделить с ним одну ночь, а потом забыть про это, словно ничего и не было.       Всё равно на большее никто из них не способен.       Она — тем более.       Для Стю это и вовсе было просто занимательной игрой, значащей ровно столько же, сколько и прошлые его интрижки.       Но даже при таком раскладе Эмме не хочется ничего прекращать. Полученное удовольствие в моменте значит куда больше, чем всё, что будет после. Хотя под этим «всё» подразумевается только отсутствие ярких эмоций и того приятного волнения, ощущаемого всякий раз, когда их фигуры сталкиваются в одном пространстве.       И рано или поздно это всё равно случится.       Так что не было необходимости лишний раз об этом волноваться.       Бэрримор жмёт на звонок и делает два шага назад, чтобы мистер или миссис Мэйхер не приняли её за бездомную, ломящуюся к ним под крышу, и опускает взгляд на носки своих промокших кроссовок. Под её стопами уже образовалась небольшая лужица, и со стороны она наверняка походит на мокрую полевую мышь, которую проще оставить здесь, чем попытаться высушить.       За дверью слышатся шаги, затем — весёлое щёлканье замка. Эмма поднимает голову и поджимает губы в неловкой улыбке, понимая, что предстанет перед родителями Стюарта не в самом лучшем свете.       А потом дверь открывается, и вместо взрослых на пороге Бэрримор видит Стю. Он стоит перед ней босой, в пижамных штанах и в наброшенном на голые плечи чёрном длинном халате.       Первое, что Эмме хочется сделать — это развернуться и убежать.       От этого дома, от полуобнажённого Стю, от собственных желаний, упавших куда-то вниз живота и разлившихся там теплом, словно лопнувший шарик с тёплой водой.       А потом она вдыхает пропитанный землистым ароматов воздух и успокаивается.       — Привет.       Или делает вид, что успокаивается, потому что голубые глаза Стю, кажущиеся в уличной серости синими, блестят так завораживающе, что по телу пробегает волна мелких мурашек.       — Заходи, — Мэйхер открывает дверь шире, подпирает её своей спиной и тянется к Эмме через порог, чтобы некрепко сжать пальцы на мокром рукаве её джинсовки и мягко направить в дом.       Бэрримор охотно ныряет в разинутую дверь, но остаётся стоять на пороге, не желая оставлять на дорогом паркете грязные мокрые следы от своих кроссовок. А Стю за её спиной снова громко щёлкает замком, и на какую-то долю секунды Эмма ощущает себя зверем, пойманным в ловушку, который только что услышал, как с лязгом захлопываются металлические двери клетки.       Но Бэрримор не ощущает страха, только странное и совсем неуместное... предвкушение.       — Не думал, что ты так быстро по мне соскучишься, — Стю даже не спрашивает, а утверждает, и обхватывает её плечи своими широкими ладонями. На контрасте с её холодным влажным телом руки его кажутся обжигающе-горячими, и Эмма не спешит выпутываться из них.       Она обводит взглядом просторное помещение, тонущее в полумраке и тишине, и оборачивается, чтобы встретиться с Мэйхером взглядом.       — Ты один?       Он улыбается. Тому, как Эмма игнорирует его слова, оставляя их висеть в воздухе без опровержения или подтверждения, и тому, как в голубых радужках мелькает рябь волнения.       — Один.       — А где твои родители?       — А ты пришла к моим родителям? — весело усмехается Стю, и приглушённый жёлтый свет торшеров подсвечивает хитрые блики в его глазах. — Они уехали к сестре на выходные, как всегда. А я остался дома — не выношу всех этих «муси-пуси» и «бери пример с Лесли».       — Ой, да ладно, а я думала, что «муси-пуси» как раз в твоём духе, — смеётся Эмма, а потом вспоминает, что всё ещё стоит на пороге. — Дашь мне полотенце? А то я вся мокрая...       — Из-за меня?       — Ты ещё ничего не сделал, чтобы я была мокрая из-за тебя.       — А вдруг ты завелась от моего сексуального вида?       — Твои соски не настолько соблазнительны.       — А вот другие девчонки от них без ума!       — Они тебе об этом сказали или ты сам додумал?       — Я проводил опрос. И, между прочим, они заняли пятое место. Сразу после моего лица, моих пальцев, спины, и... всего остального.       — Я бы поставила их на последнее.       — Ты говоришь так, потому что их ещё не трогала.       Эмма оборачивается к Стю полностью, и, не разрывая зрительного контакта, вытягивает руку и щипает его за сосок. Мэйхер картинно вскрикивает и хватается за грудь, хмурясь болезненно и одновременно уязвлённо, словно дама из высшего общества, к которой в декольте нагло залез похотливый граф.       — Ты в курсе, что перед этим обычно целуются?       — Извини, я не устояла.       — Могла бы сделать это и понежнее.       — В следующий раз — обязательно, — Эмма смеётся, наблюдая за блестящими глазами Стю, а потом ёжится, когда проникший в дом сквозняк забирается под ворот джинсовки и холодит и без того ледяную кожу. Мэйхер, заметив её дрожь, обхватывает девичьи плечи руками и растирает их, одновременно удовлетворяя своё желание коснуться Бэрримор и немного её согреть.       Двигает ладонями быстро, пытаясь разогнать кровь в холодных руках, а потом склоняется к лицу Эммы и прижимается губами к её влажной щеке в коротком поцелуе.       — Я принесу полотенце. Пять секунд, Эм.       Стю отходит от неё, скрывается в одной из комнат на первом этаже, а Бэрримор остаётся стоять на пороге, всё ещё мокрая, продрогшая, и... обескураженная.       Этим невинным поцелуем, из-за которого все внутренности в мгновение скрутило в жгут, словно тряпку, а в груди завозилась трепетная нежность.       И всё это...       Было настолько охуительно хорошо, насколько же и охуительно плохо.       Эмма тяжело вздыхает и трёт мокрый висок двумя пальцами, пытаясь привести мысли в порядок.       Не то чтобы этот поцелуй как-то выбивается из поведения Стю или особенно выделяется на фоне их прошлых физических взаимодействий, но он кажется Эмме каким-то до одури интимным.       Свойским.       Жестом, присущим парочкам, состоящим в отношениях.       Тёплой привычкой, через которую влюблённые выражают свои чувства.       И на фоне их отношений, где «друг» уже стоит рядом со словом «привилегия», где нет места чему-то глубокому, это кажется чем-то неуместным.       Или...       — Держи, — Стю опускает на пол тапочки возле её ног, и они тихо шлёпают прорезиненной подошвой о паркет. — Хотя тебе бы сразу в душ. Если хочешь, могу помочь тебе раздеться.       Или ей просто всё это кажется, и она додумывает лишнее в желании обмануться.       Как вчера, с Билли, когда он гладил её пальцы и говорил очень проникновенные вещи, из-за которых её коленки сами разъехались в стороны.       Эмма в шутливом возмущении бьёт Стю полотенцем. Не сильно, по боку, вызывая в Мэйхере только смех своим хмурым лицом и следующей несерьёзной попыткой ударить его посильнее.       Но на предложение сходить в душ соглашается — согреться, стянуть холодные, мокрые, прилипшие к телу вещи хотелось сейчас больше всего, поэтому Бэрримор покорно поднимается за Стю на второй этаж. Держит в руках полотенце, в котором при желании могла завернуться, как в вечернее платье, и любопытно озирается по сторонам, когда они останавливаются в коридоре второго этажа.       В доме Стю Эмма была два раза, и оба под градусом — сюда её тащила Тэйтум на вечеринки, поэтому не сказать, чтобы она в деталях запомнила убранство большого дома на холме.       Мэйхеры были семьёй с очень хорошим достатком, по сравнению с остальными жителями Вудсборо они и вовсе казались богачами. Той тонкой прослойкой «элиты» в их маленьком городке, к которой можно было отнести немногих. Прескотт, к примеру, были из них — их просторный дом тоже располагался на холме и едва уступал шикарному особняку Мэйхеров. Дом Лумисов был меньше и немного проще, но всё ещё значительно выделялся среди остальных качественной отделкой и выдержанном в одном тёмном стиле интерьером.       На фоне таких гигантов, за милю кричащих о том, что в них вбухали солидную сумму, небольшой серый домик Бэрримор казался совершенно невыразительным блеклым пятном на карте Вудсборо. Дом Райли был ещё меньше по размерам, но выкрашенный в светло-жёлтый фасад придавал ему какого-то особого очарования, и со стороны он не смотрелся так уныло.       Но Эмма всё равно горячо любила свой новый дом. Гораздо больше, чем прежний, насквозь пропитанный холодом и невыплаканной болью.       — Ванна слева?       — Слева родителей, моя справа. Тебе туда.       Стю направляет её не только словами и взмахами ладоней, но и прикосновениями – кладёт руки на её плечи и двигает в нужном направлении, словно без его помощи она не найдёт дорогу сама или рухнет от бессилия на пол и сотрёт голые коленки о дорогой ковёр. Бэрримор оборачивается, чтобы внимательнее всмотреться в красивое лицо Стю и убедиться в том, что хитрые маслянистые блики не исчезли из его светлых радужек.       — В ванну ты со мной тоже пойдёшь?       — Конечно. Я же гостеприимный хозяин – проведу экскурсию, помою, высушу, согрею… Могу ещё спинку потереть — в этом я вообще мастер, Эмма.       — А Билли ты тоже так каждый раз встречаешь?       — Да. Только он не любит, когда я тру ему спину — ноет, что я ему кожу мочалкой сдираю. Но кто же виноват, что он неженка!       Эмма смеётся и откидывает голову назад, на плечо Стю, а ладонь кладёт на его руку, как-то незаметно сползшую на талию и перехватившую её поперёк живота. Воображать разгневанного Лумиса в пене, злостно бьющего смеющегося Мэйхера мыльной мочалкой по спине, было довольно весело, и Бэрримор, пожалуй, отдала бы часть своих накоплений, чтобы увидеть эту сцену в реальности.       Но в реальности их было двое, и, окажись с ними Билли, они бы со Стю не стояли вот так, прижавшись друг к другу телами. Она бы не елозила мокрым затылком по его плечу, пропитывая влагой чёрную ткань халата, а он бы не стискивал пальцами её бок в жадной манере и не прижимался щекой к её лбу.       Бэрримор позволяет довести себя до ванны, но в нескольких шагах от неё быстро выкручивается из цепких рук Мэйхера и забегает в санузел. Обхватывает ладонью дверную ручку, тянет на себя и громко смеётся, когда Стю всовывает в щель между дверью и косяком свою босую ступню, не давая той до конца закрыться.       — В ванне мало места, нам двоим будет там тесно!       — Брось, Эм! — смеётся Мэйхер, дёргая дверь на себя. — Там места троим хватит!       — Боюсь спросить, откуда ты это знаешь.       — Мылся втроём: с Билли и его эго.       Эм громко смеётся и сильнее стискивает пальцы на ручке, хотя от смеха ладони слабеют, а концентрация стремительно испаряется, как и все ненужные, мрачные посторонние мысли. Лёгкость их со Стю общение и его непосредственность превращают в пепел её сомнения и страхи.       Бэрримор знает, что это ненадолго.       Ровно до момента, как она выйдет за порог этого дома.       А потом всё вернётся на круги своя, и к ночи, к утру, к следующей среде на душе снова будет мерзковато пусто.       Но сейчас Эмма смеётся и громко щёлкает замочком на ручке. Закрывает двери, стаскивает с себя мокрую джинсовку и не думает о завтрашнем дне.       Только о том, что есть в прекрасном «здесь и сейчас», ярком, тёплом и эмоциональном.       — Стю, принеси мне пожалуйста вещи. Хоть какие-нибудь, — Эмма снова открывает двери, чтобы поймать внимание Мэйхера. Взгляд его тут же падает на её грудь, облепленную влажной майкой. Эмме приходится шлёпнуть его по животу, чтобы он перестал играть в гляделки с её просвечивающимися сосками и выслушал просьбу. — Хотя бы халат, мне нужно в чём-то ходить, пока вещи сушатся.       Минут через пять Стю приносит ей тёмно-серый махровый халат и предпринимает ещё одну попытку напроситься к ней в душ. Эмма закрывает двери перед его носом с категорическим отказом и просьбой закинуть в сушилку её кроссовки, а потом раздевается, встаёт под душ и позволяет воде смыть с кожи накипь сомнений.       Обнимает себя руками, склоняет голову вниз и ещё какое-то время смотрит, как в водосток утекает её самоконтроль вместе с трезвым рассудком. И чем горячее становится вода под напором её пальцев, крутящих вентиль, чем больше ванная комната наполняется паром, а кожа розовеет, тем больше грудь пропитывает ощущение сладкого спокойствия. Приятного, почти головокружительного, как влажный воздух, заползающий в лёгкие.       Идя к Стю, последнее, чего она ожидала — это остаться с ним один на один в просторном доме во время ливня. Не то чтобы Эмма совсем не рассматривала подобные варианты развития событий, но была практически уверена, что подобного ей удастся избежать из-за присутствия родителей Мэйхера.       Их воскресная встреча должна была ограничится поцелуями — максимум, который они могли себе позволить, имея за стенкой взрослых, а всё остальное должно было остаться волнующей фантазией, из-за которой она засыпала с косым следом от резинки белья на ладони.       Но...       Всё просто пошло по пизде.       Именно так и никак иначе, потому что Эмма не могла подобрать иных описаний для ситуации, в которой оказалась.       Ещё сегодня утром она настраивалась просто хорошо провести со Стю время, как делает это в школе во время уроков и после, когда они занимают пустой класс для разговоров и поцелуев, а через пару часов нежится в его ванной.       С момента её прихода прошло не больше десяти минут, и Эмма могла поклясться, что никогда ещё с неё так быстро не слетали трусы при встрече с парнем.       Бэрримор усмехается, откидывает голову назад, позволяя горячим струям воды ударить по сомкнутым векам, и зарывается пальцами в волосы. Холод, проникший с ледяными каплями весеннего дождя, постепенно уходит из её тела, растворяется в жарком, почти болезненном блаженстве.       А потом её мутный расслабленный взгляд цепляется за полочку с шампунями, гелями, мылом. Бэрримор крутит бутылки, рассматривает этикетки с названиями, тихо щёлкает крышками, чтобы вдохнуть ароматы уходовых средств, и пропадает.       Сначала от обилия мягких приятных запахов шампуней, а после от цитрусового аромата геля для душа.       Того самого, пропитавшего кожу Стю и сводящую её с ума каждый раз, когда расстояние между ними сокращалось до минимума.       Освежающий, сочный, апельсиново-грейпфрутовый с лёгкой горчинкой цедры, словно растворённый в флаконе цитрусовый сад. На Мэйхере он раскрывался по-особенному мягко и притягательно, и стойко ассоциировался у Эммы с солнечным летом.       Уже выйдя из душа и туго подвязав халат поясом, Бэрримор ловит прядь своих волос и трёт её между пальцами, подносит к лицу, чтобы вдохнуть приятный аромат чужого шампуня.       Душ, шампунь, сохнущие кроссовки и ожидающее её на столе подостывшее какао — это меньшее, чем Мэйхер мог расплатиться с ней за потраченные на него нервные клетки.       — Я думал, ты там сварилась.       — Пыталась, но не получилось, — весело усмехается Эмма и с тихой благодарностью принимает кружку. После двадцати минут, проведённых в кипятке, нагретые стенки керамики не кажутся обжигающими, в отличии от взгляда Стю, бесстыдно скользящего по её фигуре.       В какой-то момент Эмме даже кажется, что он пытается одним взглядом то ли распахнуть полы её халата, то ли залезть под него. И у Стю это, очевидно, не получается, зато отлично получается пробудить в ней желание задушить его этим поясом от халата, чтобы...       Чтобы он перестал её провоцировать.       Вот этим своим взглядом, этими руками с длинными пальцами, красивой наглой улыбкой и обнажённым торсом с росчерком крепких ключиц.       Чтобы вообще вышел из этой комнаты, а лучше — из дома, и не появлялся перед её глазами до тех пор, пока она хотя бы не наденет трусы.       Потому что несмотря на всю расслабленность и спокойствие, желание вылизать его рот никуда не исчезло.       — Ты так и не сказала, зачем пришла, — усмехается Мэйхер, расслабленно откидываясь на кровать.       Эмма топит мольбу о помощи в стакане какао. Делает большой глоток, чтобы гортань приятно обожгло и секундный дискомфорт отвлёк её от разглядывания тонкой дорожки волос на подтянутом животе, тянущейся от пупка и скрывающейся за резинкой пижамных штанов.       Господи, дай мне сил.       — Просто хотела тебя увидеть, — Бэрримор пожимает плечами и поворачивает голову в сторону стола Стю, оснащённого с двух сторон полками с кассетами. У дальней Эмма замечает диски для сиди-плеера, но оставляет своё любопытство на потом. — И взять у тебя пару кассет, потому что мне уже нечего слушать.       Пальцы пробегается по коробочкам с названиями, глаза — по надписям на корешках: «Nirvana», «Green Day», «Oasis», «Aaliyah».       Стю наблюдает за Эммой внимательно, и не только из-за будоражащей мысли о том, что под халатом у неё нет ничего, но и из любопытства к её внезапным откровениям. Она не стала отнекиваться, переводить всё в шутку, скрываться за колкостями, а просто призналась ему в том, что соскучилась.       Кинула ему эту фразу мягким, спокойным голосом, не подозревая, что заставила его грудь вмиг наполниться теплом.       И желанием.       Не только коснуться её, но и провести время вместе.       Хотя Эмме стоило только намекнуть, и Мэйхер тут же бы залез с головой под подол её халата.       Но она молча перебирает кассеты и игнорирует его внутренний крик.       — Что ты хочешь послушать? — Стю рывком поднимается с кровати и тут же прижимается к Бэрримор сзади. Крепко стискивает руки на тонкой талии и вжимается своей щекой в её.       — Сейчас или вообще?       — И сейчас и вообще.       — Без понятия, — Эмма пожимает плечами, пальцы всё ещё бесцельно скользят по рёбрам кассетных коробок. — Я слушаю практически всё.       — А я-то думал, откуда у тебя столько сумасшедших миксов. Сначала Майкл Джексон, а потом Тупак, — вспоминает Стю её кассетные сборники, которые они пару раз слушали во время уединения.       — Ты что-то имеешь против Майкла Джексона и Тупака?       — Неа, ничего. Просто тебе пора начать слушать по-настоящему классную музыку, — Мэйхер смеётся, намеренно выводя её из себя, но не выпускает из рук, даже когда ощущает, как голубые зрачки царапают его висок хмурым взглядом.       — Мне тебя стукнуть сейчас или позже?       — Осторожнее, Эмма, я могу принять это за заигрывание!       Стю включает группу «Korn», но металлом Эмма не впечатляется, хотя слушает пару композиций, больше наслаждаясь горящими голубыми глазами Мэйхера и его забавными попытками изобразить гитариста на сцене, чем музыкой, заполняющей дом громкими басами. Бэрримор тоже хочет подвигаться, включиться в эту игру, но опасения, что пояс халата не выдержит такого давления и развяжется, останавливают её.       Хотя, когда Стю падает на стул и тащит её за собой, усаживая на колени, ни о халате, ни о каких-либо рамках приличия Эмма уже не думает.       Она свешивает ноги с одной стороны, прижимается плечом к обнажённой груди Мэйхера и не говорит ни слова против, когда он забирается ладонью под подол махрового халата и щупает её круглую коленку.       — О, «The Bends», — Эмма с любопытством стаскивает со стола диск нового альбома «Radiohead», крутит его, пробегается взглядом по списку песен на задней стороне обложки, а после поднимает на Стю глаза.       Встречается с ним взглядом, запутывается в нежных бликах, осевших на голубых радужках, и давится словами. Стучит короткими ногтями по пластиковой коробке диска, привлекая внимание Мэйхера к альбому, но добивается только быстрого укуса в открытую шею.       Эмма вскрикивает, но не от неожиданности или боли, а от щекотки, уколовшей зудом чувствительную шею. А Стю довольно улыбается, рассматривая, как его влажный след блестит на её бледной коже в приглушённом оранжевом свете.       — Уже слушала?       — Нет, ещё не успела. У тебя есть альбом на кассете?       — Неа, только на диске. Я кассетным плеером сейчас редко пользуюсь.       — Жаль.       — Давай вместе послушаем. Если понравится — дам тебе альбом и «сиди».       — А ты?       — Похожу с кассетным, — Стю просто пожимает плечами и вытягивает руку, чтобы включить стоящий на столе музыкальный центр, а второй всё ещё крепко обнимает Бэрримор за талию. Не из опасения, что она убежит, а из простого желания не отрываться от её соблазнительного тела. Стройного, нежного, тёплого, кажущегося в его больших ладонях по-трогательному хрупким.       Мэйхер знает, где Эмма вчера была, и догадывается, что могло там произойти, но, как и в прошлые разы, не ловит себя на ревности. Она присутствует где-то на фоне блеклым шумом, но не кипятит внутренности болью и раздражением, а звук голоса прижавшейся к нему Бэрримор и вовсе снижает её до минимума.       Будь на месте Билли какой-нибудь Стив Орт, он бы непременно чувствовал себя крайне дерьмово и раздражался бы только от одного его упоминания, но с Лумисом всё было иначе.       Билли влип в Эмму так же, как и он, но даже при таком раскладе не препятствовал развитию их отношений. И Стю мог списать подобное поведение на уверенность Лумиса в преобладающих чувствах Эм к нему, но в его тёмных глазах не было даже намёка на терпкую ревность или превосходство.       А между ними тремя не было даже намёка на понимание происходящего.       Разложенные по сухим фактам действия — это одно, чувства, притяжение, фактическое отсутствие ревности — совершенно другое.       И Стю на самом деле не знает, какого хрена происходит.       Но ему всё равно это пиздец как нравится.       И пока музыкальный центр проигрывает «Radiohead», а Эмма на его коленях рассуждает о смысле песни, Мэйхера всё устраивает. И он не думает ни о вчера, ни о завтра, только о восхитительном «сегодня, здесь и сейчас».       И о том, насколько Бэрримор красива в этом сером халате и с влажными волосами.       — Ты меня слушаешь или любуешься своим отражением в моих глазах? — интересуется Эмма, обхватив двумя пальцами его подбородок.       — Я любуюсь тобой, — честно отвечает Стю, и широко улыбается, замечая, как Бэрримор на мгновение уводит взгляд в сторону, чтобы справиться с волной смущения, налившего щёки лёгким румянцем. — И своим отражением. В твоих глазах я выгляжу ещё сексуальнее!       — Давай я тогда оставлю тебя с отражением наедине, вам явно есть чем заняться! — смеётся Эмма и лишь поудобнее устраивается на бёдрах Мэйхера. Стю несильно шлёпает Эм по ноге и впивается в неё пальцами, чтобы явственнее ощутить её упругость.       — Только пришла и уже уходишь? А как же признаться мне в любви?       — По-моему, ты и без меня с этим неплохо справляешься — столько комплиментов себе сделал, что я даже со счёту сбилась.       — Я просто проговариваю вслух то, о чём ты молчишь, — Стю наклоняется к ней близко, обдавая её щёку сухим горячим дыханием, и взгляд Эммя случайно цепляется за соблазнительную чёрточку, пересекающую его нижнюю губу пополам.       И она не выдерживает — целует его.       Коротко, мягко, трепетно. Сминает его тонкие губы всего на пару секунд, а потом отстраняется.       — Пустишь? — шлёпает пальцами по ладони, держащей её за талию. — Надо вещи в сушилку закинуть.       Стю ничего не отвечает, только целует, почти вмазывается своим ртом в её, а потом, громко недовольно мыча, вскакивает со стула вместе с ней. Перетаскивает Эмму на кровать и только тогда неохотно убирает руки с её талии и ног.       — Сейчас закину, не беги никуда.       — Куда я могу убежать в халате и тапочках во время дождя?       — Я имел в виду не беги за мной, — Стю громко смеётся, а Эмма шлёпает его ладонью по груди. — Я скоро вернусь. Если соскучишься — зови!       Провожая его высокую фигуру взглядом, Бэрримор смеётся, но не остаётся сидеть на кровати — встаёт, чтобы сменить новый альбом «Radiohead» на старый, который случайно обнаружила на столе между брошенными друг на друга учебными тетрадями, наушниками и пальчиковыми батарейками.       Слушать новые треки было классно, в компании Стю, пропитываясь его теплом с ног до головы, — тем более, но вслушиваться в строчки удавалось со скрипом. На какое-то время Бэрримор выпала из реальности, вслушалась, ударилась в рассуждения, но это было какое-то минутное помешательство, и она быстро вернулась к тому, чем была занята во время проигрывания первых песен: любованию Мэйхером.       Его лицом, шеей, с которой Эм хотелось слизать цитрусовый аромат, длинными пальцами, стискивающими её белое бедро, и глазами, кажущимися синими в этой интимной полутьме.       Стю был красивым.       Чертовски красивым.       И сидя на его коленях она не могла думать о чём-то кроме него. Музыка становилась лишь размазанным фоном, все посторонние мысли расплывались, так и не оформившись.       И лишь горячие поцелуи Лумиса отзывались фантомным жаром в теле.       Эмма трёт ладонью шею, пытаясь прогнать непрошенные воспоминания, и сует в пасть музыкального центра диск. Он проглатывает его, и после тихого щелчка кнопки «плей» из динамиков раздаются знакомые аккорды старого альбома.       Стю возвращается быстро, ступает по ламинату практически бесшумно, но Бэрримор услышала стук его пяток ещё в коридоре, поэтому не удивляется, когда он подходит к ней сзади. Только крепче сжимает пальцы на кружке с какао, чтобы, когда Мэйхер впишется своей грудью в её лопатки, не пролить его на захламлённый рабочий стол.       — Спасибо, — искренне благодарит Эмма, ставит стакан на стол и разворачивается, а потом хлопает ладонями по карманам халата Стю с серьёзным выражением лица.       Мэйхер удивлённо вскидывает брови, но не делает даже полшага назад, продолжая стоять вплотную и наслаждаться тем, как тёплое дыхание Эммы разбивается о его голую грудь и согревает кожу.       — Вдруг ты что-то украл.       — Думаешь, я спёр твои трусики?       — Да. Растянешь, а мне потом их подвязывать придётся.       — Я же честный, Эмма, — серьёзно тянет Стю. — Если бы я их украл, я бы предложил свои взамен.       Бэрримор не выдерживает, смеётся, запрокидывая голову назад, а Стю любуется ею. Довольно разглядывает её улыбку и тонкие линии мимических морщинок у глаз, а потом в очередной раз сдаётся своим желаниям и просто целует её.       Обнимает ладонями милое лицо и касается губ Эммы своими. Настойчиво, пылко, но не грубо.       Влажные, будоражащие звуки откровенных поцелуев быстро заполняют комнату, сплетаются с льющейся из колонок мелодией и посылают импульсы возбуждения к низу живота.       Бэрримор не замечает, как они снова оказываются у кровати — эти несколько шагов напрочь стираются из её памяти, заменяются ощущениями и выбрасывают её в реальность, в момент, где она садится на колени Стю, резким движением одёргивая подол халата и тем ослабляя узел пояса на животе.       И когда мужские ладони оглаживают её бледные бёдра, жадно сминают их, Эмма понимает, что пути назад нет. Он растворился, размылся под напором волны головокружительного наслаждения, не оставив после себя даже намёка. Но не находит в себе даже малейшего сожаления, целуя, кусая, посасывая восхитительные тонкие губы Мэйхера, который своим напором распаляет её ещё больше.       Скользит ладонями по его телу, впивается пальцами в кожу, гладит выразительные ключицы, изнывая от желания повторить этот путь ртом.       Спускается ладонью по его напряжённому животу, прижимается пальцами к линии мягких волос, тянущейся от пупка, забирается под резинку пижамных штанов и...       — Думаешь, я их туда спрятал?       Внезапный вопрос в одно мгновение выбивает Бэрримор из колеи. Стю стискивает её замершее тело так сильно, что Эмма чувствует себя обвязанным судовыми канатами грузом — ни пошевелиться, ни вдохнуть, — но только смеётся в его закрытый влажный рот.       Невозможный.       Просто невозможный человек, способный выбить из неё стон так же легко, как и смех, совмещать их и балансировать на грани между страстным сексом и клоунадой.       Хватка слегка ослабевает, и Эмма поднимает, буквально протискивает между их телами свою ладонь, чтобы обнять ею шею Стю и легонько сжать в приступе несерьёзного раздражения.       Впиться ногтями в светлую кожу и ощутить, как под подушечкой указательного пальца пульсирует яремная вена.       Её реакция только подначивает Мэйхера к активным действиям, и он валится на кровать, утягивая Эмму за собой, а потом перекатывается на бок, чтобы оказаться сверху.       И не даёт ей возможности что-либо сказать — припадает ртом к нежной шее, чтобы выбить из её груди пару несдержанных тихих стонов, ударяющих в виски такой же волной удовольствия, как первая затяжка сладковато-едкой травы. Жадно шарит ладонями по её телу, гладит оголившееся бедро, забирается выше, чтобы мазнуть пальцами по подвздошной косточке и завестись ещё сильнее от факта отсутствия на ней белья.       Стю хочет Эмму.       Всю, до бледных шрамов на руках и россыпи маленьких родинок на теле.       До шума крови, сплетающегося с её стонами и забивающего уши, до её горячего дыхания, заменяющего ему кислород.       До какого-то сладкого, крышесносного безумия, стремительно распространяющегося по венам от прикосновений её нетерпеливых ладоней.       Эмма забирается под ворот его халата, гладит спину, надавливает на кожу короткими ногтями, стягивает его волосы на затылке. И от таких действий Стю теряется в наслаждении. Окружающий мир, доносящийся до него смазанными звуками гитарных аккордов и шумом дождя, перестаёт существовать окончательно. Он полностью сосредотачивается на тепле Бэрримор и на её мягком, упругом, восхитительном теле, всё ещё раздражающе скрытом под серой махровой тканью.       Мэйхер спускается поцелуями от шеи вниз, к ключицам, чтобы раздвинуть носом полы халата в стороны. Они расползаются, оголяют грудь, но этого мало — нетерпеливыми пальцами Стю пытается развязать узелок на талии, и, когда он окончательно ослабевает, тянет зубами за пояс.       Чтобы прильнуть к бархатной коже губами, ощутить, как напрягаются мышцы её живота под напором его языка, скользящего ровно по тонким бледным шрамам. Шлёпнуть по бедру и впитать в себя этот гулкий звук.       Эмма наблюдает за ним из-под полуприкрытых век — её ресницы мелко дрожат, взгляд расплавленный, вязкий, внимательный, и Стю вгрызается в её голубые радужки своими, чтобы разглядеть на дне зрачков сжигающую изнутри страсть.       Терпкую, горячую, разделённую на двоих.       Бэрримор давит на его плечи ладонями, заставляет отстраниться от себя, но лишь за тем, чтобы стянуть с рук халат, и, сминая пятками одеяло, забраться по постели выше и откинуться лопатками на мягкие подушки у изголовья.       Мэйхер следует за ней, как привязанный. Эмма не манит его пальцем, только смотрит прямо в глаза и улыбается. Мягко, соблазнительно, уверенно. И от её вызывающего изгиба губ Стю хочется застонать.       Потому что Бэрримор просто блядски красива.       Невероятная.       Его девочка.       И он ползёт к ней по постели с каким-то безумным, лихорадочным блеском в глазах, словно она тянет его за поводок, как дрессированного пса, который сдохнет на этих простынях, если не получит её ласки.       Стю облизывает и без того влажный рот, предвкушая, как вцепится зубами в розовые соски Эм и запустит пальцы между её ног. Туда, где наверняка уже охренительно жарко и влажно.       Стаскивая с себя халат, он выпрямляется, продавливает матрас коленями, и тут же ощущает, как прохладная ступня упирается ему в живот. Эмма касается его сначала холодными кончиками пальцев, чертя короткую линию от пупка до резинки штанов, а потом целым носком, надавливая, словно пытаясь оттолкнуть его и не позволить до себя добраться.       Играя.       Сводя с ума.       Оттягивая момент.       И если бы она раздвинула свои восхитительные бёдра в стороны и поласкала себя, Мэйхер бы не отказался на это подрочить. Но эта пылкая фантазия растворяется за бьющим в основание черепа желанием взять Бэрримор прямо сейчас.       Стю крепко хватает её за лодыжку, тянет ногу чуть выше и в сторону, чтобы, рыча, сжать зубы на бледной коже голени и вызвать у Эм звонкий вскрик. Он плавно и незаметно перетекает в тихий довольный смех, заполняющий грудь Мэйхера приятным теплом.       — Иди сюда, — его выдох разбивается о ложбинку между грудей, пальцы стискивают одно полушарие грубо, жадно, но Эм только охотно выгибается навстречу его прикосновениям. Цепляется за его плечи, впивается короткими ногтями в кожу обнажённой спины.       И громко стонет, когда он лижет её соски широкими движениями языка. Вбирает их в рот, сжимает между зубов, посасывает, дразнит, водя языком по мягким бледно-розовым ореолам.       От её бархатной кожи едва уловимо пахнет чем-то молочно-миндальным, и Стю втягивает в лёгкие этот душистый запах. Так, чтобы он наверняка осел плёнкой на его костях.       А потом снова целует, раздвигает податливые губы языком, и, не разрывая контакта, перекатывается на бок. Гладит нежную кожу на внутренней стороне упругого бедра и останавливает ладонь между её ног.       Горячая, мягкая, влажная — ровно так, как он себе и представлял. Стю хочет коснуться её набухшего клитора языком, провести им вдоль промежности, но Бэрримор жарко вылизывает его рот, и он просто не может отказаться от этого удовольствия. Собирает смазку на пальцы, растирает её по розовым складочкам, и снова возвращается к чувствительному клитору, чтобы потереть его круговыми движениями и заставить Эмму глухо застонать ему прямо в рот.       Мэйхер проглатывает звук её удовольствия так же охотно, как и подставляет шею её пылким поцелуям.       Его глаза прикрыты, под ними — разноцветные пятна вперемешку с горячими фантазиями об откровенных позах, в которых ему непременно хочется трахнуть Бэрримор.       И больше — ничего, только кипящая страсть с каплей удивительной нежности, заставляющей его запомнить, как красиво выглядит её вздымающаяся грудь с влажными от его слюны сосками в жёлтом свете прикроватного светильника.       Фантазии, девушки, которые были у него до, — теперь всё это по сравнению с творящимся сладким безумием кажется фикцией, блеклой и безвкусной подделкой реальности.       И даже самый страстный секс оказывается просто набором механических действий.       Потому что ещё ни разу ему не хотелось скулить от того, как девчонка кусает его шею и ласкает его напряжённый член через ткань штанов.       И ни разу не хотелось кончить только от звука её громкого несдержанного стона, когда он вводит в неё пальцы.       Да, солнышко, стони.       Насаживайся на мои пальцы, как хорошая девочка.       Потому что ты мечтала об этом так же долго, как и я.       И...       — Блять.       Его протяжный низкий стон разбивается о висок Эммы, когда она просовывает свою маленькую аккуратную ладонь под резинку его белья и обхватывает ею член.       И улыбается.       Снова.       Довольная, как сытая кошка.       Всё ещё текущая на его пальцы и восхитительно сжимающаяся вокруг них.       Эмма целует ключицы Стю мягко, касается припухшим от поцелуев ртом подбородка ещё мягче, а потом кусает его за нижнюю губу. Сильно, стискивая на ней зубы будто в отместку за все его раздражающие выходки, но вместе с этим гладит большим пальцем его головку.       И от сочетания болезненно-приятного удовольствия Мэйхер гулко стонет, сглатывает вязкую слюну, и быстрее начинает двигаться в ней.       Всё, что выходит за пределы их разгорячённых тел, не существует, и Бэрримор даже не различает слов играющей песни. Вся она превращается в пульсирующий комок удовольствия, дрожащий под напористыми поцелуями Мэйхера, который проталкивает свой горячий язык в её рот.       Они целуются, жмутся друг к другу влажными боками, их горячее дыхание смешивается, но этого всё равно недостаточно.       Хочется большего.       Прямо сейчас.       И Эмма просит об этом.       Не словами — стонами, и уверенными прикосновениями к члену Стю, который вытаскивает из белья.       Упругий, горячий, твёрдый, с соблазнительно блестящей каплей предэякулята на нежно-розовой головке он вызывает у неё желание коснуться его не только ладонью, но и языком. Но она только размазывает смазку по его члену, аккуратно ведёт пальцами по всей длине, ртом хватая несдержанные выдохи Стю.       И шепчет:       — Я хочу тебя.       До безумия.       До сводящих бёдер.       Не подозревая, как эти пару слов плавят грудь Мэйхера изнутри.       От её близости голова давно не соображает, рассудок плывёт, а теперь и вовсе улетает к херам собачьим, потому что Бэрримор, нагая, румяная, просящая себя трахнуть, — это вверх удовольствия и пик его терпения.       Он приподнимается на локте, встаёт, и Эмма охотно разводит дрожащие бёдра шире. Чиркает коленкой по его горячему влажному боку, когда он устраивается между её ног.       Смотрит на него неотрывно мутным от возбуждения взглядом, и слизывает с губ улыбку, наблюдая за тем, как Мэйхер быстро избавляется от мешающегося белья и расправляется с презервативом.       Она принимает его распалённого в свои объятия нежно, гладит шею, целует плечи, обводит кончиком языка выпирающий под тонкой кожей кадык, и поддаётся его движениям.       Растворяется в нём, старается прижаться ещё теснее, наслаждаясь восхитительным ощущением наполненности внутри.       И в светлом маслянистом взгляде Стю находит больше, чем обычное желание.       Больше, чем похоть, растекающаяся смазкой по её бёдрам, пошлыми хлюпающими звуками их соприкасающихся тел.       Эмма видит в них обожание.       Яркое, блестящее, вскрывающего ей грудину новыми неизведанными чувствами. Стягивающее сердце импульсом ответных эмоций.       Потому что она, взмыленная и дрожащая под ним, тоже наверняка смотрит на него вот этим взглядом мутных глаз с расширенными зрачками, как наркоманка под дозой.       И не может по-другому.       Это не похоже на обычных секс с примитивным желанием удовлетворить только физические потребности. Эмма никогда добровольно не ложилась в постель с теми, кто не вызывал симпатии, но никогда от простой симпатии у неё так не пекло грудь.       И никогда ей не хотелось насквозь пропитаться цитрусовым ароматом чужого тела.       Стю двигается в ней. Вколачивается в её тело грубо, до основания и громких шлепков. Впивается ладонями в разведённые бёдра до белых вмятин на коже, пока она короткими ногтями оставляет розовые линии на его потрясающе крепких плечах.       Стоны, срывающиеся с их влажных ртов, перемешиваются, но Мэйхер громко довольно мычит, стискивает ногу Эммы до синяков, когда она больно кусает его за плечо, заставляя удовольствие смешаться с болью и растечься по венам коктейлем головокружительной эйфории.       Как же это охуенно.       Слышать, как она стонет, цепляться за её голос как за единственную нить, связывающую с реальностью.       Размазываться по ней всем телом, всем удовольствием, чувствовать, какая она податливая, как сжимается вокруг него. Какая она горячая и страстная, когда он втрахивает её в постель и подводит к оргазму парой смазанных движений пальцев по её влажному клитору.       — Кончай, солнышко, — шёпотом на ухо, заставляя её сжать зубы на собственном запястье, чтобы заглушить рвущийся наружу протяжный гортанный стон.       Эмма кончает. Зажмуривается до блекло-жёлтых расплывчатых пятен, впивается ногтями другой руки в плечо Мэйхера, полностью отдаваясь прошившей тело сладкой пульсации.       И неуместно нежному, но доводящему её до безумия ласковому обращению, из-за которого всё, чего ей хочется — это скулить и крепко стиснуть бёдра Мэйхера своими дрожащими ногами.       И произносить его имя в своей голове как молитву, как единственное слово, которое она может вспомнить в этом блаженном дурмане.       Бэрримор расслабляет выгнутую дугой спину только через пару секунд, когда мир, на мгновение полностью лишившийся звуков, снова начинает приобретать чёткие очертания. Скользит ладонями по бокам Мэйхера, по его спине, целует его совершенное тело, помогая быстрее дойти до пика.       Чтобы он тоже почувствовал такое же головокружительное, дробящее рассудок на миллион осколков удовольствие; разделил его с ней.       — Стю, кончи в меня, — слова, нарочно сказанные шёпотом на ухо, пускают дрожь по становому хребту. — Я хочу, чтобы ты в меня кончил.       Несколько слов, одна простая просьба, а Мэйхера ломает изнутри. Её тихий нежный голос ввинчивается в виски и легко развязывает узелки возбуждения.       Стюарт замирает в Эмме и прячет лицо в её тёплой влажной шее, оставляя там низкий протяжный стон удовольствия от охватившего его оргазма.       Бэрримор не считает, сколько минут они проводят в такой позе. Замечает только пробежавшую по телу волну прохлады, когда Стю отрывается от неё, сползает с постели, шуршит простынями, но его отсутствие укладывается ровно в шесть ударов сердца, и она не успевает соскучиться по теплу, как снова его ощущает.       Мэйхер подначивает её перелезть под одеяло, укладывается головой на её груди и обнимает. Крепко, просовывая ладонь под спину, практически не давая Эмме возможности вывернуться из его жадных ладоней.       Но Бэрримор и не ищет этой возможности. Её бёдра всё ещё дрожат, пульсация в промежности только-только сходит на нет, и тело налилось такой чудовищной слабостью, что не хочется даже моргать. Но Эм всё равно поднимает руку, чтобы зарыться пальцами в волосы Стюарта на затылке. И увидеть, как нежно он трётся влажным виском о её мягкую грудь, растекаясь от простой и незамысловатой ласки.       И только сейчас Эмма замечает, что затопившая комнату уличная серость поблекла, стала светлее, весенний дождь за окном больше не тарабанит по карнизу, а спокойно отбивает пунктирный ритм.       И что всё это время на них с плаката смотрела Синди Кроуфорд в красном купальнике. Бэрримор совсем не против — в её комнате на них смотрели бы Джонни Депп и Том Круз.       Текущий из динамика голос Тома Йорка рассказывает о больной любви и самоуничижении, пока Эмма лениво скользит взглядом по просторной комнате.       И, разомкнув губы, тихо говорит:       — Моя любимая песня.       Не зная, зачем. Просто не сдерживая внезапную потребность поделиться.       — Почему? — глухо спрашивает Стю, не размыкая век.       — Потому что ассоциирую её с собой. Отчасти, — Эмма мягко зачёсывает назад пальцами короткие прядки у лба Мэйхера, но они снова падают обратно. — Я тоже не чувствую себя особенной и заслуживающей любви.       Бэрримор не ждёт от него ответа и просто слушает песню дальше, наслаждаясь обволакивающим тело приятным спокойствием. Но Стю всё же поднимает голову, подпирает её ладонью и заглядывает Эмме в глаза.       — Для меня ты особенная.       Чтобы снова вскрыть грудь и наполнить её нежностью, как разорванного плюшевого зайца — ватой.       Заставить задохнуться от чувств.       И, как и с Билли вчера, захотеть обмануться.       — Я серьёзно, Эмма.       Бэрримор ничего не отвечает, только целует Мэйхера в губы, запоминая, выжигая на обратной стороне век его прямой взгляд, всё ещё поддёрнутый соблазнительной дымкой испытанного удовольствия.       Стю опускается обратно на небольшую мягкую грудь и не замечает, как засыпает. Текущая из колонок баллада «Radiohead» вместе с запутавшимися в его волосах ласковыми пальцами Бэрримор убаюкивают его лучше, чем детей материнские колыбельные.       А Эмма через полчаса возится на постели. Аккуратно, чтобы не разбудить, убирает с себя тяжёлую руку Стю, вылезает из его объятия, переползает чуть в сторону, чтобы сесть на край кровати и после встать.       — Ты куда?       Но голос Мэйхера настигает её столь же стремительно, как и его ладони, притягивающие её обратно к его большому тёплому телу.       — Дождь закончился, — Эмма кивает головой в сторону окна. — Пойду домой.       — Без меня?       — Ты тоже хочешь ко мне домой? — она улыбается, широко, игриво, будто только что не пыталась тихо сбежать от него в серую, сырую действительность. — Боюсь, родители не захотят, чтобы ты с нами жил.       Стю это не нравится. Ни её мысль малодушно сбежать сразу после их близости, как если бы это был просто быстрый перепих и потребность заткнуть зудящее между ног желание, ни её попытка скрыть это за весёлостью.       Но он только улыбается и поудобнее подминает Бэрримор под себя, потому что совсем не хочет её отпускать.       — Они меня просто не знают, — тянет Мэйхер. — И я проведу тебя до дома, но позже.       — Позже?       — Да. Ты же не думала, что так просто от меня сбежишь, солнышко? — Стю громко чмокает её в губы, просовывает одну ладонь под поясницу, а другую под светлый затылок. — Ты только что надругалась надо мной, поэтому мне срочно нужна моральная компенсация!       — Отсуди её через суд!       — Боюсь, он нам не поможет. И вообще я предпочитаю самосуд! — не дожидаясь ответа, Мэйхер набрасывается на Бэрримор с быстрыми хаотичными поцелуями, выбивая из её груди весёлый несдержанный смех. А потом хватает её и перекатывается на кровати до тех пор, пока они с тяжёлым глухим стуком не падают на пол, утаскивая за собой одеяло.       Эмма смеётся, обнимая Мэйхера за плечи, и глубоко втягивает носом воздух, чтобы протиснуть его в прижатые мужским телом лёгкие. Ощущать его сверху было приятно, но не тогда, когда по спине растекается тупой дискомфорт от удара, а он давит на неё практически всем своим весом.       — У тебя был секс на полу?       — Да.       — Но не со мной, — Стю хитро сверкает глазами и нащупывает её стройное бедро между складок одеял. — А значит, это нельзя назвать сексом!       Эмма смеётся, но не отталкивает Мэйхера от себя и принимает все его страстные поцелуи.       Том Йорк в бог знает который раз поёт о потере контроля.