Зажмурься и умри

      Сохи нечем дышать. Воздуха нет — его забрали силком, выкачали из лёгких, превратив их в тяжёлую мокрую тряпку, и не оставили ничего, кроме болезненного разочарования и злости.       Она отталкивает от себя Намгю, жмётся горячими лопатками к выкрашенный в красный стене, и чувствует, как её липкая кожа медленно остывает, жадно вбирая в себя прохладу. Ткань пропитывается холодом быстро, и это, наверное, единственное, что удерживает её от нестерпимого, ворочущегося в груди желания врезать брату по лицу. Влепить ему хлёсткую, болезненную пощёчину, выплеснуть все накопившиеся обиды в одном ударе и хотя бы на несколько секунд сбить с него эту отвратительную маску искусственной расслабленности.       Увидеть его осознанного, настоящего, а не просто тень, захлёбывающуюся нервным смехом.       И смотрящую на неё сквозь прищур так, будто она снова в чём-то проебалась.       С невысказанным обвинением и горькой убеждённостью в собственных безрадостных выводах.       Блики знакомых эмоций в расширенных зрачках напротив Сохи не успокаивают, только больше злят, и она поворачивает голову в сторону, чтобы их не видеть. Всё в ней бурлит, клокочет, рвётся наружу сплошным матерным потоком, но остаётся гнить внутри.       Потому что сейчас нельзя поддаваться эмоциям — игра ещё не закончилась, смерть буквально дышит в затылок, а выбраться отсюда живыми по-прежнему остаётся важнейшей задачей.       Но сказать проще, чем сделать, поэтому Юн массирует висок двумя пальцами и бесцельно мажет взглядом по пространству, пока не натыкается на ошарашенный взгляд Таноса и эмоцию кристально чистого охуевания на его вытянутом лице.       И её это ничуть не трогает. Желудок лишь слегка щекочет волнение, но и оно быстро проходит под бурлящей волной злости, которую не получается так просто подавить.       Потому что Намгю — просто охуевшая скотина, и даже тот факт, что она знала это всегда, не спасает ситуацию и не унимает внутренних возмущений.       Танос смотрит ей прямо в глаза, будто пытается найти на дне её тёмных зрачков подтверждение и без того очевидному факту, а Сохи молчит и не стремится рассыпаться в оправданиях — эти жалкие обрывки неубедительных слов не нужны здесь никому, и она не собирается переубеждать Чхве в увиденном.       А Намгю смеётся. Его смех пропитывается хрипотцой и постепенно угасает; сплетается с людскими мольбами и смазанными испуганными криками, доносящимися с игровой арены, и окончательно стихает под нестройные хлопки выстрелов.       Эти звуки Таноса отрезвляют — он выходит из своеобразного оцепенения и машет головой. Сохи видит, как трясутся его губы и щёки, как он крепко жмурится, словно пытается прогнать навязчивую картинку внезапно открывшегося чужого грязного секрета, и мысленно готовится к тому, что сейчас он спизданёт что-то невообразимо тупое, и их шаткий союз расползётся на ленты, как дешёвая ткань.       А ещё заставит всё нутро полыхать от злости, потому что Сохи вконец задолбали эти нарики и тот комок тревоги и страха, которые они подпитывают своими безумными выходками, будто ей недостаточно одного факта нахождения на смертельных играх.       — Пиздец! — говорит Танос, вспарывая своим голосом образовавшуюся тугую, тяжёлую тишину, перебивая номера выбывших игроков. — Эй-эй-эй, слышали номер Минсу?!       Намгю смотрит на Таноса лишь краем взгляда и несколько секунд искренне удивляется волнению, возникшему на его лице, а потом, когда сквозь туман обиды и собственных мыслей, густых и безрадостных, до него доходит причина столь яркого волнения, только коротко усмехается, дёргая уголком губ.       Видел бы твоё искреннее беспокойство Минсу, обосрался бы от счастья, не подозревая, что тебе его жизнь нахуй не сдалась.       Каким бы угашенным ты ни был, всё равно догоняешь, что следующее число — двойка, и никто из нас тебя не возьмёт.       Гю не видел в этом проблемы. Жизнь Таноса, по большому счёту, ему тоже нахуй не сдалась, но, если отринуть предвзятость и взглянуть на ситуацию под другим углом, Танос был им нужен.       Как «боевая» единица, как знакомый человек для будущих командных игр на случай, если они отсюда не выберутся, и как... диллер.       Какое же, блять, удивительное совпадение, что ему, наркоману в завязке, прямо под нос подсунули соблазн из таблеток. И Сохи. И всё это на смертельных играх, чтобы его и без того шаткие моральные принципы окончательно улетели к хуям собачьим. А вместе с ними и все уверения Юн в том, что он завязал.       Намгю снова ловит взглядом лицо сестры и усмехается.       Впрочем, родная, мы оба знатно пропизделись. Я в своей зависимости, ты — в привычке играть со мной, как со щенком. Вчера ты на меня запрыгнуть была готова, а сегодня смотришь с омерзением, и все твои пылкие отрицания скопом идут нахуй.       Гю хочется прибавить к этому злое, обиженное «и ты сама идёшь нахуй», но какие-то остатки здравомыслия, которые ещё не успели сгнить под действием наркотиков, останавливают его от поспешного решения.       В конце концов, он хоть и обдолбанный, но вполне соображает, что происходит и где они находятся.       И понимает, что разжигать между ними конфликт сейчас — самая отвратительная, убогая и опасная идея.       А как бы он ни злился, как бы не хотел высказать сестре все свои претензии и обиды в грубой форме, её жизнь остаётся для него в приоритете.       Потому что какой бы холодной, эгоистичной сукой она ни была, она всё ещё остаётся его девочкой.       И его мир без неё просто схлопнется и перестанет существовать.       Из комнаты они выходят в таком молчаливом напряжении, будто приняли решение о коллективном суициде. Намгю думает, что со стороны их хмурые ебальники выглядят именно так, но развешанные по периметру камеры всё равно не передают и части того эмоционального пиздеца, витающего в воздухе, а лица наверняка размазаны пикселями, поэтому нет никакого удовольствия лицезреть этот накал со стороны.       Кроме, конечно же, денежный ставок — а именно за этим вместо имён у них обезличенные номера, — и обыкновенного осознания того, что не им приходится играть в гонки со смертью.       Но если бы хоть один наблюдающий за ними выблядок оказался вместо них и на равных условиях, он бы отбросил коньки раньше, чем успел сориентироваться. Или обосрался бы от страха, а после всё равно сдох.       Потому что люди, изнеженные деньгами, теряют в умении думать и приспосабливаться.       Платформа ещё больше запачкана кровью, и подошвы слипонов скользят по влаге, когда Намгю встаёт на опустевший край. Он берёт Юн за руку первым, но не смотрит на неё — сестра на его маленький акт выёбистости только раздражённо закатывает глаза, но послушно стискивает его пальцы крепче.       Потому что страх потерять друг друга действует, как жидкий азот — замораживает все внутренности, а вместе с ними и невысказанное претензии, осевшие на костях.       Платформа, дёрнувшись, сдвигается, и отвратительная музыка снова заполняет пространство.       Она затекает в уши вместе с бодрым голосом Таноса, который, стоя неподалёку от них, подпевает детской песне и весело раскачивает руку растерянного, дрожащего Минсу.       Гю улыбается. Он нарочно сдирает с Чхве это веселье фантомными пальцами, цепляет на себя, как уродливый скальп, но за этой маской скрываются только нервное напряжение и бурлящая, концентрированная обида, которая вынужденно утихает и отходит на второй план, но никуда из него не исчезает.       «Круг за кругом, круг за кругом,       Давайте танцевать по кругу       Петь, хлопая в ладоши...»       — Два.       С платформы они сбегают в числе первых. Намгю не следит ни за кем, кроме Сохи, старающейся от него не отставать. Вбежав внутрь комнаты, они наваливаются на дверь, громко пыхтя не от нагрузки, но от адреналина, булькающего где-то у глотки.       В дверь по ту сторону ломятся — Гю чувствует и слышит, как грузно чьи-то тела наваливаются на дерево, и в прямоугольном окошке видит две пары испуганных глаз. Они мелькают и запоминаются ему только смазанным образом, живым страхом, который становится больше, как только механических женский голос отсчитывает последние секунды.       А потом щеколда щёлкает, и Гю с Юн медленно отходят от двери.       Подальше от звуков выстрелов.       Подальше от мольб людей, оставшихся по ту сторону.       Сохи прикрывает лицо ладонями, пытаясь справиться с обуревающими её эмоциями, со страхом, раздражением и облегчением, которые переплелись в ней так тесно и туго, что невозможно было отделить одно от другого. Все чувства просто скопом обрушились на неё и пульсировали где-то в затылке тихой, ноющей болью.       — Сохи... — Гю тянет к ней пальцы, зовёт её, хотя и сам не знает, зачем. В нём просто взыграла глупая потребность произнести её имя, ощутить его на языке, спровоцировать сестру обратить на него внимание.       Прощупать почву, чтобы...       — Что? Чего ты от меня хочешь?       Чтобы смять внутри себя резкое желание послать её нахуй. Уже второй раз за полчаса, потому что это, блять, край его терпения — выдерживать эту женщину без транквилизаторов невозможно.       Юн прижимается лопатками к противоположной стене, будто показательно избегая его прикосновения и тем раскручивая его раздражение на максимум.       — Схуяли всё началось-то опять, а?! — вопрос с его губ срывается неопределённый и резкий, сдобренный громким возмущением. Намгю опускает протянутую руку, облизывает пересохшие губы и впивается взглядом в раздражённое лицо Юн. — Что я сейчас сделал не так-то?       — Мозги забыл из задницы достать.       Сохи зло пыхтит, Гю — тоже, и со стороны они наверняка подходят на двух бешеных кошек, готовых сцепиться друг с другом и драть лица до кровавых соплей.       За дверью, в общем зале, глухо пищит пригнанный штабелёр.       Тела выбывших игроков снова укомплектовывают по гробам.       — Злишься, что Танос теперь всё знает? — спокойно, холодно интересуется Намгю, но Сохи слышит в тоне его голоса знакомые нотки... ревности.       И осоловело моргает, немного теряясь от ударившей в голову догадки.       — Если имела на него какие-то виды, то стоило подумать, прежде чем снова прыгать ко мне в койку.       Гю, на удивление, снижает градус своего возмущения, но его пропитанный холодом голос ощущается, как резкая, оглушающая пощёчина — Сохи на мгновение поворачивает голову в сторону, словно брат и вправду с размаху зарядил ей по щеке.       — Ты сейчас серьёзно? — Юн елозит взглядом по бледному лицу напротив, ошпаривается от вида расширенных зрачков, но глаза в сторону не отводит — вгрызается в Гю всем своим вниманием, чтобы не упустить ни одну его мимическую ужимку.       — Ты же сама говорила, что хочешь «нормальной жизни» — ну так дерзай, сестрёнка! Прыгай на его хуй, если так хочется, я и слова тебе не скажу! — Намгю откровенно пиздит. От мысли, что Сохи вообще хотела бы переспать с Таносом, его наизнанку выворачивает, и внутренности от ревности стягивает так, будто кто-то намеревается вырвать их с корнями из его вспоротого живота. Но обида говорит за него и провоцирует продолжать изрыгать из себя поток отборного говна. — Потому что меня уже всё заебало. Говори с тобой или нет — однохуйственно ничего не меняется. Я как был для тебя удобной шавкой, так и остался.       Юн отводит взгляд первой. В ней бурлит столько возмущения и обиды, что она просто не знает, что с эти делать, и желание съехать брату по морде нестерпимо колит пальцы. Ей хочется не просто дать ему пощёчину, а врезать кулаком, встряхнуть ещё не прожжённые наркотиками извилины в его голове, потому что сносить все его откровения просто невозможно.       — Я вообще не понимаю, какого хрена ты мне предъявляешь сейчас какие-то претензии! Я хоть раз давала тебе усомниться в своих чувствах?!       — Да постоянно! — взрывается Намгю, в один шаг сокращая между ними расстояние. Он сминает сантиметры между ними, ведомый внутренним, неосознанным импульсом её касаться. — Ты не замечаешь, как это делаешь, Сохи! Зато я замечаю! Каждый, сука, раз, когда ты меня отталкиваешь — меня как кислотой обливает. И это чувство пиздец не из приятных.       Юн хотела выразиться немного иначе, сформулировать вопрос точнее, но то, что вывалилось из её рта, снова вспороло незажившую рану Гю.       И сейчас она чувствует не только жар его ладоней на своих плечах, и приятное, знакомое тепло, но и волны глубокой, укоренившейся в нём обиды.       — Ночью ты трахнуть меня хотела, а сейчас от каждого моего прикосновения шарахаешься.       И всё равно не может сдерживать своих возмущений, потому что брат нахуевертил отборнейшей херни и выливал на неё тонны накопленных претензий, добрая половина из которых была просто выдумана.       — Боги, — она вздыхает обречённо, наклоняет голову вниз и цепляется двумя пальцами за переносицу. — Намгю, что за дрянь ты себе придумал?       Он не отвечает, только пыхтит, нервно прикусывает край губы и смотрит на неё так пристально, словно взглядом пытается пробурить дыру в её лбу.       — Тебе в голову не приходила мысль, что мне просто не до этого? Что я просто не хочу лизаться с тобой, когда за дверью убивают людей?! — Юн вспыхивает моментально. Злость на его эгоистичные, импульсивные действия и необоснованные обвинения оказывается сильнее мелькнувшего желания решить всё без повышенных тонов. Она бьёт раскрытыми ладонями в его крепкие плечи, пытаясь то ли оттолкнуть от себя, то ли выместить всю свою злость. — Но тебе проще отправить меня на хуй Таноса, чем, блять, подумать своей обдолбанной башкой!       Сохи продолжает бить брата по плечам, глухие хлопки смешиваются с их громким сопением, но Гю не спешит её останавливать — даёт возможность выразить бурлящие внутри чувства.       А сам вгрызается взглядом в лицо сестры, жадно вслушивается в её слова, ловит каждую эмоцию, как ненормальный.       — Как же ты меня заебал со своей наркотой! Мы итак в полном дерьме, а ты снова упарываешься и ни о ком кроме себя не думаешь! И похуй тебе на то, что я переживаю! Что волнуюсь, как бы ты не сдох из-за этих таблеток!       Потому что всё, что она говорит — это доказательство её небезразличия.       Грубое, колкое, но искреннее.       И это приятно до какого-то охуевания.       — Как же я тебя ненавижу за это!       Намгю смещает ладони. Резко, потому что Сохи в его руках дёргается, но аккуратно, боясь причинить ей боль. Одной рукой он обнимает её за талию, вторую кладёт на затылок и склоняет голову к своему плечу.       Чтобы быть ближе.       Чтобы теплом собственного тела затушить её маленькую истерику.       Чтобы дать опору.       — Ненавижу! – Юн кричит не громко, из последних сил. Усталость от нервного напряжения быстро охватывает её, и только бушующая внутри злость не даёт ей окончательно затихнуть и замереть в родных руках.       Но Намгю не останавливается. Не убирает ладоней с её хрупкого дрожащего тела, не отходит в сторону, и, мельком выцепив взглядом её влажные глаза, стискивает крепче.       — Ч-ш, родная, успокойся, — горячим влажным шёпотом в висок. Гю тихо и успокаивающе бормочет бессвязные нежности ей на ухо, касается носом волос.       Губами — горячей скулы.       Коротко, ласково, чтобы снизить градус напряжения между ними.       Один поцелуй на щеке, ещё один — на линии челюсти.       Сохи всё это не нравится. Она продолжает упираться ладонями в его плечи, но уже не бьёт, недовольно пыхтит, но уже ничего не говорит, и через пару минут окончательно размякает — лёгким давлением на затылок Намгю склоняет её голову к своему плечу, и Юн не сопротивляется.       Доверчиво прижимается ближе.       Ей это не нравится.       Ни поднятые между ними темы, ни то, как просто Гю затушил в ней истерику.       Ей это не нравится, но его близость, его объятий — её главная слабость и то, чего она по-настоящему хочет.       Поэтому Сохи не отстраняется и только устало прикрывает глаза, позволяя ладони брата ласкать затылок.       — Прости, — тихо говорит Намгю. — Прости меня, котёнок, я правда хуйню спизданул. Не подумал.       Юн хочется сказать что-то колкое в ответ, съязвить, снова ощетиниться, но его приятный голос ласкает уши, тело, тесно прижатое к ней, согревает, и вся эта близость убивает на корню любое желание сопротивляться. Её слабое, любящее сердце снова ему поддаётся, и Сохи ничего не может с этим сделать.       Она уже пыталась выкорчевать Намгю из своей души, вырвать с корнем, заменить, но всё без толку — без него ей просто было пусто.       Одиноко и холодно до невозможности.       Потому что какой бы скотиной он ни был, она без него не могла.       И своего мира без него не представляла.       — Помнишь, что я говорил? — тихо интересуется Гю, зарывшись носом в её волосы. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом, Сохи. И скоро мы отсюда выберемся. Веришь мне?       Юн медленно и коротко кивает. Звуки за дверью, кажется, постепенно начинают стихать.       — Мы же вместе. Значит, справимся.       Намгю гладит затылок сестры, её шею, путается пальцами в растрепавшихся, вылезших из хвоста волосах, и не размыкает рук.       Не может выпустить её из объятий, потому что она, маленькая, хрупкая и дрожащая, вызывает у него сильнейшие приливы нежности, а вместе с ними — горячее желание её защитить.       Укрыть от всего дерьма, творящегося вокруг, сберечь, провести через ад в нормальную, свободную жизнь, и никогда больше не возвращаться к той точке пиздеца, в которой они оказались.       Потому что не хочется, чтобы она так же нервничала и боялась.       И тем более не хочется подвергать её жизнь опасности.       Намгю прижимается тёплыми губами к её влажному виску в долгом, ласковом поцелуе, и прикрывает глаза. Перестаёт бесцельно шарить зрачками по синей стене и наслаждается хрупким спокойствием, образовавшимся в сгустившейся тишине.       Завтра мы будем дома, котёнок.       И всё у нас будет заебись.       Тебе больше не придётся переживать, боятся, принимать сложные решения, потому что я сделаю всё, чтобы ты больше об этом не думала.       Наркоту брошу; квартиру, машину, дом — всё нахуй куплю, заработаю, лишь бы ты счастлива была.       Намгю не знает, сколько они так стояли, обнявшись, но когда дверной замок щёлкает и голос из динамиков поздравляет их с окончанием игры, ему не хочется сдвигаться с места.       Но Юн мягко от него отстраняется и выходит из комнаты первой.       Просторный зал с импровизированной каруселью раскрашен гадко растёртыми красными мазками. Железистый аромат крови заползает в лёгкие, и все оставшиеся игроки спешат убраться с арены, чтобы не чувствовать ледяное дыхание смерти на своих затылках.       Ни Намгю, ни Сохи целенаправленно не ищут ни Таноса, ни остальных, просто стремятся как можно быстрее оказаться в общем зале, в иллюзии безопасности, потому что выносить всё это напряжение больше невозможно.       Но Танос находит их сам.       — My baby!       Оставив Минсу жаться у входа в спальню, он подскакивает к ним, весёлый и взбудораженный, как ребёнок, накаченный тонной сладкой газировки — разве что не прыгает от счастья.       Намгю, расслабленный и спокойный, быстро перенимает его настроение.       Не сильно, так, для развлечения.       — My babe, я так переживал за тебя! — кричит Чхве, держа Сохи за плечи. Она смотрит на него снизу вверх недовольным взглядом и борется с желанием дать ему кулаком в нос — просто за то, что своими расширенными зрачками он неимоверно её раздражает. — Думал, этот обдолбыш тебя не убережёт!       — Я скорее себя не уберегу, но не её, — серьёзно вставляет Гю, стоя за плечом Таноса и борясь с желанием отодрать его пальцы от сестры. — Где Гёнсу кстати? Ты его не видел?       — Гёнсу? — Субонг поворачивает к нему голову и задумывается на несколько секунд. А потом вертит головой. — Неа, не видел. Здесь где-то наверное. Найдём его.       — Уверен?       — Я видел, как он смотрел на мои таблетки, — Танос усмехается. Его рот превращается в кривую ломаную линию, и пальцы, длинные и тонкие, в одно движение вытаскивают из-под футболки большой крест. Он гладит его почти любовно, ласково, и прижимается к нему губами. — Так что он всё равно вернётся. Baby, — Субонг, заметив прямой взгляд Юн, снова возвращает к ней внимание, — прости, но с тобой я делиться не буду. Не надо оно тебе.       Тон его становится внезапно серьёзным. Без дури и ужимок, спокойный, взвешенный, осознанный отказ, и Гю даже мерещится, что он продиктован... волнением. Простым, искренним человеческим волнением.       — Да и на семью хватит одного облолбыша... — Субонг шмыгает носом. — Надо будет попозже обновиться. Намсу, are you with me?       А потом он снова усмехается, и мираж исчезает.       Сохи остаётся недвижимой. Смотрит на лицо Чхве внимательно и пристально, кажется, что даже не дышит, пока взгляд снова наливается раздражением.       Она протягивает руку и резко хватает крест Таноса. Сжимает его в руке, чуть тянет на себя, заставляя Субонга склониться.       — Намгю.       — Что? — Танос осоловело моргает, чувствуя, как крупные звенья цепочки впиваются в заднюю сторону шеи.       — Нам-гю. Его зовут Нам-гю, а не Намсу. А меня Сохи. Запомни уже, а, — Юн не говорит — шипит, чётко и зло. — И хватит обдалбливаться. Ты думаешь, что это для вас панацея? Думаешь, что всё так легко и просто? А теперь включи мозг и подумай, что будет, если вы продолжите упарываться в том же темпе. Как скоро таблетки закончатся, а? И что будет потом? — она придвигается ближе и тянет Чхве за крест на себя, словно пытается протолкнуть внутрь его головы серьёзные мысли. — Если мы отсюда сегодня не выйдем, то есть большая вероятность, что вы оба сдохните от ломки раньше, чем дойдёте до финала.       Она отпускает крест так же резко, как взяла его. Танос поворачивается к ней боком, прижимает к себе крест как испуганный ребёнок любимую игрушку, и вместе с Намгю, вцепившимся в его плечо, немного съёживается. Они оба тушуются под строгим взглядом раздражённой Сохи.       А потом она уходит обратно, в сторону выхода, и они провожают её удивлёнными взглядами.       — Чё это она? — интересуется Чхве. — Она всегда такая злая?       Гю, не сводя взгляда с входных дверей, в которых только что исчез силуэт сестры, отрицательно качает головой.       — Нет, только когда нервничает.       И изнывает от недотраха.       Намгю знает, он это уже проходил.