Зажмурься и умри

      Всё происходящее кажется затянувшимся сном.       Сохи моет руки тщательно, выскребает грязь из-под ногтей, которой толком и нет, и чувствует, как холодная вода приятно остужает лицо. Капли стекают по шее и впитываются в ворот футболки, собираются на подбородке и срываются, разбиваясь о розовую керамику раковины. Каждую из них она провожает долгим, пустым взглядом, отвлекаясь от тяжёлого гула мыслей.       Юн сбежала в туалет не только из-за нужды, больше из-за желания спрятаться от всех и от всего, укрыться в тихом, безопасном месте, даже если эта безопасность совершенно условная и может пойти трещинами в любую минуту — там, в коридоре, ведущим к уборным, стоит вооружённая охрана.       Им ничего не стоит вломиться сюда — у них на это есть все негласные полномочия, но, если они это сделают, Сохи точно на них вывернет.       Потому что её уже откровенно тошнит от неоново-розовых костюмов и витающего в воздухе страха. Тяжёлого, концентрированного, удушающего страха, который забирается под кожу и выкручивает каждую вену, каждую кость, пронзая тело отвратительной беспомощностью.       Это расшатывает её и без того слабые нервы. Раньше Сохи думала, что тревожность, подаренная мамой с папой, апогей всего. Когда эту тревожность раскрутила зависимость Намгю, Сохи была уверена, что вот он — потолок.       А потом пришли коллекторы и показали, что потолок ещё далеко.       Игры перевернули её мировоззрение на сто восемьдесят градусов, доказав, что страх существует без ограничений.       Дверь кабинки позади неё глухо стучит. Вышедшая женщина, минуя раковины, сразу идёт к входной двери. Сгорбившаяся, уткнувшаяся взглядом в пол, она выглядит то ли смущённой, то ли испуганной, но Юн решает не вдаваться в подробности чужих настроений и тихо фыркает себе под нос:       — Свинья.       Без мыслей, на выдохе, вкладывая в слово накопленное раздражение.       Ответом ей следует стук двери.       Сохи давит пальцами на смеситель и шум воды стихает. Она остаётся в туалете одна, укутанное в спокойную, звенящую тишину, и позволяет себе просто прикрыть глаза влажными ладонями, вдавить пальцы в кожу и замереть.       На какое-то время выкинуть все мысли из головы, отдохнуть, не думая ни о чём.       Ни о том, что им так или иначе придётся объясняться с Таносом, ни о предстоящем голосовании, которое может провалиться, ни о Намгю.       Тем более о Намгю с сеном вместо мозгов, с отвратительной привычкой надумывать себе лишнего и с невообразимо приятным, успокаивающим голосом. Гю знал, что она млеет, когда он немного понижает тон, когда в голос проникает лёгкая, ненавязчивая хрипотца, стойко ассоциирующаяся у неё с кошачьим урчанием, и специально из раза в раз этим пользовался.       А она попадалась на крючок легко, как глупая рыбина.       Каждый раз млела, смягчалась, жалась ближе, и тогда маленький пиздец превращался в огромный, потому что больше, чем на его голос, Сохи была падка на его тело.       Не худое, но подтянутое, крепкое, неизменно горячее и эстетичное по всем её соображениям. Намгю был привлекательным и манящим, оттого она постоянно искала его глазами и ладонями, потому что сдержаться и не тронуть его — это высшая степень самообладания. Придерживаться такого уровня она могла только когда их разделяло расстояния или он был обдолбан в хлам — тогда её обуревала злость вместе со страхом, и она толком не могла думать ни о чём, кроме сохранности его здоровья.       В остальном её выдержка была похожа на хрупкий пластик — немного правильного давления, и она ломается с коротким, сухим щелчком, забывая о собственных ограничениях и принципах.       Намгю это знал.       Намгю этим пользовался.       И Сохи это раздражало, но не бесило. Потому что она тоже всегда без зазрения совести пользовалась его слабостями и не гнушалась играть в эти грязные игры, когда для желания внутри уже не было места.       В этом они были до ужаса друг на друга похожи.       А ещё в том, что, сколько бы ни старались искать в других спокойствие, стабильность и утешение, не могли этого сделать.       Всё было не тем.       Все были не теми.       Сохи встречались мужчины лучше Намгю. По всем объективным причинам они откровенно выигрывали, но её сердцу было плевать на объективность, на составленный список их достоинств, потому что у Гю перед ними всегда было неоспоримое преимущество: она его любила.       Нездорово, крепко, так сильно, как только могла.       И это затмевало все их заслуги и хорошие качества.       Сыльги как-то говорила ей, что у неё есть откровенно дерьмовая привычка отшивать хороших парней под самыми неубедительными предлогами, говорила, что ей стоит пересмотреть взгляды на жизнь и «перестать подтирать Намгю сопли».       Быть может, если бы она к ней прислушалась, то сейчас не стояла бы здесь, в туалете в неизвестном месте, обуреваемая страхом за их жизни, усталостью и непонятным, но горячим возбуждением, стёкшим к низу живота.       Сохи давит его, тушит посторонними мыслями, лишь бы снова случайно не вспомнить о руках брата на себе, но тело, истосковавшееся по Гю и изнурённое стрессом, само ноет, тянется к расслабляющему теплу.       Она чувствует себя какой-то перевозбуждённой школьницей с играющими гормонами, которой достаточно собственных фантазий, чтобы мгновенно завестись.       Юн трёт глаза пальцами, собирает с век усталость, расстёгивает кофту, чтобы просунуть ладонь под футболку и сжать напряжённое плечо, разминая.       Остаётся стоять с закрытыми глазами и забивать неуместное желание размышлениями о предстоящем разговоре с Таносом.       Потому что если они собираются съехать из его команды, то надо сделать это как можно плавнее и правильнее, на случай...       — Помочь?       Знакомый голос звучит в тишине не оглушающе, но неожиданно, заставляя Юн удивлённо распахнуть веки. Она слышала глухой стук открывшейся двери и неспешные шаги, но не обратила на это внимание.       Потому что не думала, что у Намгю хватит дурости прийти в женский туалет.       — Найти дорогу обратно?       И вальяжно стоять, уперевшись бедром в раковину, с таким видом, будто они находятся в ночном клубе возле барной стойки, а не толкаются в туалете в подземном ангаре.       — Нет, — говорит Гю, задерживая на сестре прямой заинтересованный взгляд. — Расслабиться.       Сохи знает, что означает этот взгляд.       И что означает лёгкая, хитрая улыбочка, осевшая на его губах.       Что-то между «вздрочну на себя, потому что я охуенный» и «вздрочну тебе, потому что я охуенный». На грани между самолюбованием и самоотверженностью.       Блядски привлекательная смесь.       Юн делает несколько шагов назад, увеличивая между ними расстояние скорее инстинктивно, чтобы в пару вздохов протолкнуть в лёгкие больше воздуха и взять под контроль появившееся в теле напряжение. Потому что оно предательски реагировало на близость Гю.       И хотело большего.       — Как ты сюда прошмыгнул?       — Просто, — говорит Намгю, пожимая плечами. Попытка сестры съехать с темы, ещё не поднятой вслух, но хорошо ощущаемой ими обоими, его только забавляет. — Коридор-то один, разница шагов в десять. Да и охрана меня не заметила. Хотя, думаю, что просто не стала останавливать.       Сохи поджимает губы.       Подобное открытие её не радует, но присутствие брата отвлекает от анализа подобных решений персонала, потому что...       Не могла она сейчас ни о чём думать, кроме Намгю.       Намгю, в одно движение включившим кран и начавшим мыть руки.       — Всё ещё злишься?       — Нет, — Юн качает головой. — Я устала на тебя злиться.       — Серьёзно?       — Не расслабляйся. Как отдохну, так продолжу.       — Такая ты язва, Сохи.       Гю произносит это тепло и довольно. Несколько заткнутых за уши прядей выбиваются и падают ему на лицо, но не скрывают улыбку.       Сохи смотрит на него, ощущая, как внутри раскрывается нежность, и на смену будоражащим пошлым желаниям приходит потребность в тихой спокойной ласке...       Которая исчезает за мгновение.       Потому что взгляд Юн случайно падает на красивые, длинные мужские пальцы под потоком воды, и не замечает на них ни одного кольца.       Рукава кофты натянуты на крепкие предплечья, и на руках — ни одной его дорогой цацки.       Низ живота приятно обдаёт кипятком.       Внезапное открытые веселит Сохи так же сильно, как и возбуждает, и она не скрывает улыбки. Только складывает руки на груди и склоняет голову вбок.       — Ты серьёзно? — вопрос без конкретики, но Гю всё прекрасно понимает. И, уловив то, как Юн нервно облизывает губы, улыбается шире.       — Я же сказал, что хочу помочь тебе расслабиться, — он хлопает пальцами по смесителю, шум воды резко стихает. — Чисто альтруистические мотивы, Сохи. Ничего кроме.       — И давно ты стал волонтёром?       Намгю тихо смеётся, склонив голову и опустив взгляд на носки своей обуви. Напряжение между ними стремительно сгущается, поэтому он действует, не раздумывая — стряхивает лишнюю влагу с ладоней и в два широких шага сминает разделяющее их расстояние. Почти врезается своим телом в сестру и кладёт ладони на талию под полами распахнутой кофты.       Чтобы лучше ощущать тепло её стройного тела и с нескрываемым удовольствием смять её бок пальцами.       — Как удобно ты забываешь, что с тобой я всегда им был, — Намгю целует Сохи в щёку. Коротко, почти невинно, но обжигая дыханием нежную кожу и чертя кончиком носа линию от скулы до края челюсти. — Ты же знаешь, котёнок, тебе стоит только меня попросить, и я всё сделаю.       Шёпот разбивается о шею.       Юн прикрывает глаза, чуть отводит голову в сторону, чтобы Гю было удобнее её касаться, и громко выдыхает, когда он целует её. Влажно и горячо, легонько прихватывая кожу зубами в сдерживаемом нетерпении, и всё это в купе с его трепетным, пронзительным «котёнок», сказанным сниженным тоном, моментально сводит Сохи с ума.       Тело наливается желанием, между ног сладко тянет, и стоять, не ища опоры и возможности его коснуться, не получается. Юн цепляется за руки Гю.       А потом, ведомая желанием ответить брату чем-то настолько же горячим и возбуждающим, зарывается пальцами в его волосы. Ласкает затылок неторопливо и трётся щекой о его скулу так же медленно, как кошка, охваченная приступом нежности.       — Хочешь, чтобы я попросила?       Намгю жарко и влажно выдыхает в сгиб её шеи.       — Если хочешь, чтобы у меня моментально встал — да.       И снова прижимается к кожи губами, чтобы не упускать ни единой возможности её касаться.       Сохи тихо, довольно усмехается, растягивает паузу, подбирая подходящие слова, но Намгю целует её раньше, чем она формулирует откровенную просьбу.       Гладит ладонью её талию, забирается под футболку, чтобы мазнуть горячими пальцами по её пояснице и залезть ими под резинки штанов и белья.       Юн стонет, когда Гю сжимает её ягодицу — ощущение его руки приятное до невозможности, но ещё приятнее то, что он делает это по-свойски. Не разменивается на прикосновения через ткань и сразу впивается в кожу. Уверенно, сильно, так, как им обоим нравится.       — Пойдём, — тихо говорит Намгю, немного отстранившись. Он смотрит на влажные губы сестры, на её румяное лицо, на её тёмные глаза, налитые желанием, и широко, счастливо улыбается.       Потому что она хочет его.       Потому что она не может сопротивляться их притяжению.       И Гю это только сильнее побуждает отдавать.       В нём горит такое искренне, неукротимое желание просто сделать ей хорошо, что он берёт всё в свои руки и подгоняет замешкавшуюся Сохи.       Разворачивает её к себе спиной, и, одной рукой придерживая за талию, а второй похлопывая по заднице, направляет к одной из первых кабинок.       — Пойдём-пойдём-пойдём, — бодрости и предвкушения в его голосе столько же, сколько у мальчишки в парке аттракционов.       Когда щеколда громко щёлкает, Сохи целует его первой. Словно этот короткий лязгающий звук стал последним спусковым крючком и подвёл черту её терпения, за котором — окена из невыраженных эмоций и накопленных желаний.       Намгю охотно ей отвечает. Мажет языком по языку, обнимает за талию, возвращая руки под футболку. Пересчитывает пальцами родинки на её напряжённом живота.       Раз-два — маленькие, чуть выпуклые пятнышки.       Три-четыре — плоские точки, не ощущаемые подушечками, он находит его легко, потому что давно выучил каждую линию её совершенного тела.       Обстановка их не смущает. Заниматься сексом в тесной кабинке туалета им не привыкать — была у них совершенно дурацкая и возбуждающая привычка набрасываться друг на друга в общественных местах. Чаще всего это были уборные, комнаты или випки клубов, где они отдыхали.       Чуть реже — клубы, где он работал.       Потому что их обоих странным образом неебически возбуждала мысль, что их могут поймать.       Застукать, узнать их маленькую семейную тайну.       Намгю громко выдыхает и закусывает нижнюю губу, когда Юн принимается вылизывать его шею. Она стискивает зубами кожу около яремной вены, а потом мягко целует, будто извиняясь.       — Не больно?       Гю качает головой.       — Охуенно.       До сумасшествия.       Потому что его девочка снова льнёт к нему, полная желания.       А ещё потому что ты тоже знаешь, где и как меня коснуться, чтобы у меня моментально встал, родная.       И проходишься своим охуенно-мягким ртом по всем моим чувствительным точкам, зная, как снести нахуй моё самообладание.       Намгю стягивает с волос Сохи резинку, быстро натягивает её на своё левое запястье и зарывается в них пальцами. Тянет за прядки, заставляя отлипнуть от себя, и глубоко целует.       Но я здесь для того, чтобы сделать хорошо тебе.       Потому что ты просто не представляешь, как я хочу, чтобы ты кончила, родная.       Напирает на неё, заставляя упереться спиной в розовую стену кабинки, и другой рукой пробирается выше по талии. Касается груди, отодвигает чашечку лифчика в сторону и сжимает её. Небольшая, упругая, мягкая, с твёрдым соском, упирающимся ему в середину ладони — идеальная до невозможности.       Его девочка.       Намгю стягивает с сестры кофту и смещается с её губ на ключицы. Целует их, прикусывает, раздражённо отодвигает носом ворот футболки в сторону, пытаясь достать до её нежных плеч. Попытки добраться до её кожи практически бесплодные, и он мгновенно жалеет, что на Сохи так много ненужной одежды. Она мешает ему, не даёт рассмотреть красивое стройное тело и снова запечатлеть перед глазами образ её тяжело вздымающейся груди.       Не смазанным кадром на видео в её аккаунте, а реальной, мягкой, упругой, с просвечивающими линиями голубоватых вен. Чистая эстетика, доступная лишь ему.       Гю трёт сосок большим пальцем, сдавливает его между указательным и средним, а потом уводит ладонь вниз, к животу. Цепляет тугие резинки одежды, оставившие резные розовые следы на её коже, и запускает ладонь под бельё.       Сохи громко дышит, провоцируя его быстрее накрыть рукой мягкий гладкий лобок и горячую промежность. Погладить средним пальцем, чуть надавливая, раздвигая влажные складки, и завороженно следить за тем, как Юн, вцепившись в его предплечье, чуть напрягает живот.       И с какой откровенной похотью смотрит на его руку в своих штанах.       А потом несдержанно, шумно втягивает носом воздух, пока Намгю окончательно теряется в процессе и в желании доставить ей удовольствие.       Оно горячей пульсацией расползается по телу, заставляя его действовать предельно чутко. Прислушиваться к каждому её громкому выдоху, к каждому тихому стону и откликаться на каждое её маленькое действие.       Снова поцеловать, мазнуть влажными губами по щеке в мягком жесте, обвести подушечками пальцев клитор, надавить на него, потереть...       Вслушаться в её стон и забыть нахуй, где они находятся.       Потому что мир его сужается до любимой женщины, дрожащей в его ладонях от наслаждения. И всё остальное становится неважным и эфемерным.       Наркота здесь ни при чём. Она плавает в нём химией, расслабляет, немного торкает в голову, но её действие с лихвой перекрываются чувствами, которые он ощущает.       Потому что вид расслабленной, тянущейся к нему Сохи, полной удовольствия и желания, вставляет его лучше, чем вся дрянь, которую он пробовал.       — Намгю... — Юн произносит его имя на выдохе, когда он вводит в неё пальцы, и Гю жадно хватает его губами. Прижимается к её приоткрытому влажному рту, двигаясь в ней аккуратно, растягивая, прижимая ладонь так, чтобы основанием большого пальца касаться её клитора.       Стони, котёнок.       Не сдерживайся.       Покажи, как тебе хорошо.       Потому что мне в тебе охуенно.       Мысли в голове расползаются, как дешёвые нитки, и Гю не может думать ни о чём, кроме жарких выдохов Сохи ему на ухо.       То, что между ними происходит — это что-то запредельное.       Это что-то настолько охуенное, что не поддаётся ни единому описанию. Слова съедают бурлящие внутри эмоции, страсть распекает грудь, и Намгю с головой ныряет в горячую похоть, сплетённую из тихих женских стонов и звуков развязных поцелуев.       Сохи хватается за его руку, проходится короткими аккуратными ногтями по рисункам на его предплечье, а второй ладонью тянет за волосы — не сильно, но настойчиво, чтобы утолить желание заглянуть в его расширенные зрачки.       Увидеть его вмазанный взгляд и захлебнуться эмоциями, своими и чужими.       Край сознания царапает убогая, отвратительная мысль, напоминающая, что Гю под наркотой, и всё это — фикция, но он целует её под челюстью, мажет горячим языком по пульсирующей венке на шее, и все сомнения стихают под напором чувств.       Остаётся только горький осадок где-то на кончике языка.       Как едкое напоминание собственной нелюбви трахаться с ним обдолбанным.       Но Сохи затыкает эти мысли поцелуем. Его теплом, его запахом, его настойчивостью, сводящей с ума, и она не замечает, как сама двигает бёдрами навстречу восхитительным пальцам, глубоко вбивающимся в неё.       — Я так соскучился, — шёпот Намгю лижет её влажную шею, и Юн зажмуривается, чтобы не заскулить. Она стискивает между зубов нижнюю губу и хватается ладонями за широкие плечи.       Это просто невозможно.       Это какое-то издевательство.       Трахать её пальцами и одновременно шептать то, от чего у неё сладко сводит не только ноги, но и сердце. Снова в пару простых слов пробраться в самую душу и всё там перевернуть.       Взметнуть прибитые ко дну чувства так, что сейчас они распирают грудину и грозятся проломить рёбра.       — Ты бы знала, котёнок, как я по тебе соскучился.       Юн кажется, что если он не остановится сейчас, она задохнётся.       Прямо в его руках.       Потому что она тоже по нему пиздец как соскучилась.       По нему, по его крепкому телу, по безумию, творящемуся между ними.       И просто по ощущению его близости, потому что без Намгю ей всегда холодно.       Сохи хочется сказать что-нибудь колкое и отвлечённое, развеять тяжёлую серьёзность, появившуюся после его слов, но не находит на это ни сил, ни желания.       Если я разрыдаюсь во время оргазма — это будет на твоей совести.       И я не скажу тебе, от счастья или разочарования.       Гю продолжает в ней двигаться, выводить большим пальцем круги на клиторе, растирая смазку. Он не рассчитывает на ответ — ему это не нужно. По крайней мере, сейчас.       Целует везде, где только можно. Чувствует, как влажные, пульсирующие стенки сжимают его пальцы, и не прекращает фрикций. Не сбавляет темп, зная, что сестра скоро кончит.       Прижмётся ближе, плавно поддастся тазом навстречу его руке...       — Стой.       Намгю громко выдыхает, но не останавливается. Чуть замедляет движения, расшифровывая её посыл желанием растянуть удовольствие или просто снизить интенсивность, но Сохи стягивает пальцы вокруг его запястья и снова настойчиво просит остановиться.       — Стой. Погоди.       Гю неохотно отрывается от её шеи, выпрямляется, чтобы заглянуть в карие глаза напротив и понять, что не так. Где он успел проебаться и что вообще творится в её хорошенькой голове.       Боги, блять, только не говори, что ты внезапно передумала.       Не надо, Сохи.       Я прошу тебя.       Давай без этих игр в правильность.       Юн смотрит на него прямо и молчит, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. Или собраться с мыслями. Но из-за его руки в её штанах это плохо получается — она несколько раз страдальчески жмурится, как человек, пытающийся бороться со слабостью желаний.       Гю терпеливо ждёт. В голове нет ничего, кроме настойчивого, отчаянного, практически молящего: не отталкивай меня.       Я тебя прошу, родная, не надо.       Что угодно блять, но только не это.       — Хочу по-другому.       Намгю непонимающе моргает — смутные догадки трогают его мысли, но эти неоформившиеся образы сбиваются об облегчение, разливающееся по телу и развязывающее узелки его напряжённых нервов.       — Хочу тебя, — говорит Юн, ласково гладя линии выпуклых вен на его руке. Гю упирается средним пальцем в её клитор, влажная ткань белья натягивается на костяшках. Движение — чистый импульс, запоздало пробившийся сквозь туман в голове. — Я хочу, чтобы хорошо было нам обоим. Поэтому раздевайся.       Намгю не знает, от чего его вставляет больше: от её прекрасного «я хочу тебя», о котором он грезил, — трогательного, колющего нежностью желания разделить с ним близость, — или твёрдого и властного приказа раздеваться.       Видимо, от всего сразу, потому что он готов вылететь из шмоток прямо сейчас.       Он снимает кофту в два движения, и она летит на пол бесформенным комком. Сохи помогает стянуть футболку. Движения быстрые, хаотичные, несдержанные, но она всё равно жадно скользит взглядом по его подтянутому телу. Гю послушно поднимает руки вверх, и тень красиво, легко очерчивает линии его рёбер, росчерк бледных ключиц и узкую дорожку тёмных волос над чёрной резинкой боксеров.       Юн, кажется, перестаёт дышать — знакомое чувство жажды встаёт поперёк глотки, и ей просто хочется коснуться его везде. Пройтись руками и губами по всему его телу, по всем чувствительным точкам, которые она знает, чтобы свести его с ума и заставить захлёбываться страстью, как он это делает с ней.       Она нетерпеливо приникает губами к его ключицам, ощущая щекой прохладные звенья цепочки, и оставляет влажные дорожки до плеч. Сжимает бока, скользит раскрытой ладонью по мягкому животу, крепкой груди, пояснице, пока Намгю задирает её футболку вверх и пролезает пальцами под края бюстгальтера.       Вся притворная выдержка летит к хуям. Рассудок, обиды, обещания, данные себе, — туда же. Всё становится не важным, и мир за пределами их полуобнажённых тел, тесно прижатых друг другу, кажется натуральной фикцией. Картонными декорациями, лишёнными красок и смысла, потому что всё, что имеет значение — это их близость, страсть, разделённая на двоих.       Изголодавшиеся по друг другу они жмутся ближе, задыхаясь от переполняющих эмоций.       — Сохи... — Намгю хочет что-то сказать, какая-то мысль оседает на его языке и...       Ох, блять.       И тут же исчезает, потому что Юн пролезает пальцами под резинку боксеров и обхватывает ими член. Твёрдый, напряжённый, бархатный, он приятно ложится в её прохладную ладонь и тут же раскручивает в ней горячее желание продолжить изводить брата.       Пройтись рукой по всей длине, чуть сжать у основания, и, вернувшись к истекающей смазкой головке, погладить её. Растереть предэякулят большим пальцем плавно, чуть надавливая, так, как он любит.       Чтобы Намгю ощутил, каково это — когда тебя охуенно трахают пальцами.       — Ты не представляешь, как я по тебе соскучилась, родной.       И добивают сверху откровенными признаниями, в одно мгновение превращая все внутренности в фарш.       — Мне так хотелось к тебе, — Юн целует его шею, влажно и горячо, вбивая в кожу трепетную искренность. — Каждый день. Ночью просто до какого-то безумия... Я думала, что с ума сойду.       Намгю запрокидывает голову назад, прикрывает глаза и сводит брови к переносице.       Ещё немного, и он точно заскулит, как довольный пёс, приласканный хозяйкой.       Потому что это просто невозможно.       До одной-единственной мысли, курсирующей по кругу в затуманенной голове:       Боги-блять-как-же-охуенно.       Сохи трогает его без робости, напористо и жадно, и Намгю давится задушенными стонами, чувствуя себя школьником, которому хватит пару фрикций, чтобы излиться ей на руку. Прямо на эти тонкие пальцы, ласкающие его так правильно и приятно, что мир перед глазами расплывается в блеклые пятна.       Но ему этого мало.       Хочется большего, хочется продлить эйфорию.       Потому что взаимная дрочка — это хорошо и приятно, но ограничиваться ею после месяца разлуки просто кощунственно.       — Подними руки, — голос звучит хрипло и твёрдо. Юн неохотно выпускает член из своей ладони и послушно исполняет указание, позволяя ему стянуть собравшуюся над грудью футболку складками. Тканевый лиф неприятно сдавливает грудь. Сохи тянется его снять, но Намгю делает это быстрее — вещи летят на пол друг за другом, к её одинокой кофте, оказавшейся там непонятно когда.       Они целуются. Намгю чувствует, как твёрдые соски Юн трутся о его грудь, и склоняется, чтобы быстро мазнуть по ним языком. Размазать слюну, воображая, как охуительно они будут блестеть под этим холодным белым светом.       — Сядешь на меня? — вопросительная интонация слабая и чисто для галочки, и Сохи нервно облизывает нижнюю губу, жалея, что голос брата пробирается сквозь шум крови в ушах — между ног итак давно уже липко и влажно, но от его голоса она откровенно течёт, и ничего не может с этим поделать.       Им приходится оторваться друг от друга. Только когда жар тела Намгю отдаляется, Сохи чувствует, как здесь прохладно. Но разгорячённая, занятая тем, чтобы поскорее стянуть с себя штаны с бельём, она на этом не сосредотачивается.       В кабинке особо не развернуться. Теснота их не смущает, но вынуждает сталкиваться друг с другом конечностями и касаться обнажёнными телами крашенных розовых стен.       Намгю ни на что не обращает внимание и не тратит на себя время — спускает штаны вместе с боксерами до голеней, садится на крышку унитаза и переключает внимание на Сохи.       — Идю сюда, — манит её, ударяя пальцами о раскрытые ладони, и хватается ими в нетерпеливом жесте за упругие бёдра, помогая забраться на себя.       Юн тихо стонет — прохлада неприятно лижет влажную от смазки кожу на внутренних сторонах ляшек, но это ощущение быстро сменяется приятным, знакомым жаром мужского тела, к которому она тянется. Намгю помогает устроиться поудобнее на своих коленях, гладит горячими ладонями её разведённые в стороны ноги и стройные бока.       И целует. Влажно и хаотично, словно пытается пометить каждый участок её тела.       Напомнить, чья она.       Будто она могла когда-нибудь по-настоящему об этом забыть.       Будто она не помешана на нём с самого юношества.       Гю, обвив рукой поясницу, склоняет Сохи чуть назад, чтобы слизать с её нежных рёбер сладкую дрожь широким движением языка — так, как мечтал, надрачивая на их совместные видео последний месяц.       Где-то совсем вдалеке раздаётся хлопок входной двери, сменяемый нерешительной поступью, но Намгю абсолютно на это насрать.       Сохи привстаёт, вводит в себя его член, и Гю окончательно погружается в безумие.       Стонет громко и протяжно, вспарывая звуком своего голоса тишину уборной. Он не то что не собирается думать о каких-то эфемерных правилах приличия, абсолютно ненужных в этом убогом месте, он не может этого сделать. У него не получается чисто физически, потому что все мысли заняты ощущениями и Сохи.       Его девочкой, трахающейся с ним так страстно и упоённо, что грудину изнутри разрывает от чувств. Там, глубоко под окровавленным мясом и костями, они взрываются фейерверками, и чистый окситоцин выбрасывается в кровь.       Он смотрит на неё завороженно, с обожанием в затуманенных зрачках, думает, как и где её коснуться, чтобы выбить из её припухшего рта ещё пару громких стонов.       — Так хорошо, — тихо говорит Юн ему в скулу, одним простым признанием снова заставляя его скулить.       Намгю помогает ей на себя насаживаться, но отнимает руку на мгновение, чтобы стиснуть между пальцев твёрдый сосок с мягким ореолом и стонет.       Не может не стонать.       Сохи закрывает ему рот ладонью.       — Тише, — шепчет прямо в щёку, и отрывается, чтобы заглянуть в его глаза и убедиться, что у них на двоих одно сумасшествие. Найти в любимых зрачках похожие всполохи страсти и сжигающие её дотла чувства. — Ты очень громкий, Намгю.       Она улыбается зацелованным ртом.       Ей нравится, когда он громкий и несдержанный. Это ощущается так же охуительно-приятно, как и его член, растягивающий её внутри и дарящий дурманящее чувство наполненности.       Гю прикрывает глаза, чуть запрокидывает голову назад.       Господи-боже-мой-блять-как-охуенно.       Мой котёнок...       Я же с тобой ёбнусь от удовольствия раньше, чем кончу.       Под веками — чёткие образы обнажённой Сохи, красивые линии любимого тела: разведённые в стороны взмыленные бёдра, влажные от его слюны, блестящие в тусклом белом свете твёрдые соски, а ещё — их соприкасающиеся лобки, испачканные в смазке.       Охуительно возбуждающая картина. Лучше, чем в его фантазиях и в снах под галлюциногенами.       Намгю приходится себя стопорить. Насильно вытягивать из воспоминаний разное дерьмо, лишь бы не кончить прямо сейчас.       Вспомнить, где они находятся.       Выдернуть образы вооружённой охраны, безвольные тела, напичканные свинцом...       Отчаянно хватается за расплывающиеся силуэты, но чувствует, что это нихрена не помогает.       Гю просовывает ладонь между их влажных животов и касается пальцами набухшего клитора. Выводит на нём круги, трёт, заставляя Юн потеряться в удовольствии и сбросить с себя спесь уверенности.       Теперь стонет не он один.       — Давай, моя девочка... — влажный поцелуй угождает под челюсть, — ещё немножко... — хриплым, задушенным голосом, вплетая слова в пошлые шлепки их соединяющихся тел.       Это действует на Сохи моментально: позвоночник прошивает сладкой судорогой, жар расползается по животу, выбивая её из реальности. Она тяжело дышит и хватается за широкие крепкие плечи.       Намгю хочет продлить это удовольствие, насладиться тем, как охуительно она сжимается вокруг него, дрожащая от бурного оргазма. Ещё лучше — кончить внутрь, в липкий, пульсирующий жар, но сдерживается.       Заставляет себя выйти, чтобы не искушаться, и Юн, ещё не отошедшая от волны удовольствия, быстро улавливает его намерение. Обхватывает член ладонью и двигают ею вверх-вниз, надавливая на влажную тёмно-розовую головку, испачканную в её смазке.       И трётся об него ещё чувствительной промежностью.       — Ох, пиздец, котёнок... — он не успевает договорить — кончает с громким стоном, ощущая, как член пульсирует в её аккуратной небольшой ладони. Не смыкает веки, наблюдая за тем, как вязкая сперма стекает по её тонким пальцам, как капли пачкают их животы, и чувствуя себя до головокружения хорошо.       Его будто вставило всем одновременно.       Торкнуло лучшей химией и наполнило всё существо кристально-чистым эндорфином.       Они замирают в такой напряжённой позе на несколько долгих минут. Сохи держится за его член, словно он — её опора в этом страшном месте, но Намгю слишком хорошо, чтобы этому сопротивляться. Пальцы у сестры нежные, согретые их близостью, а прикосновение мягкое и бережное.       Намгю бы хотелось вот так встретить старость: с обнажённой Сохи на нём, держащей его обмякший член в своей ласковой ладони.       Идеальная формула счастья.       — Давай сюда, — он отрывает туалетную бумагу, наматывает себе на ладонь, чтобы стереть с покорно протянутой кисти сперму. Отрывает ещё, собирая капли с их животов, и кидает куда-то в сторону, не особо заботясь, долетела бумага до ведра или нет.       Юн льнёт к нему всем телом, обнимает за плечи, и Намгю охотно принимает её порыв трогательной нежности. Обнимает в ответ, крепко стягивая руки на тонкой спине.       Молчание между ними пропитано невысказанными чувствами. Оно, мягкое и ласковое, укутывает их в успокаивающую тишину, позволяя продлить момент забытья и ещё какое-то время не думать о том, что происходит за пределами их маленького мира.       Гю прижимается губами к плечу сестры, и она отвечает ему обезаруживающе-нежным поцелуем в висок.       — Ноги не сводит?       — Сводит.       — Тогда слезай.       — Не хочу, — Юн отрицательное качает головой на заботливое предложение, ведёт подушечками пальцев по мужскому затылку. Касается родинки на седьмом позвонке, линии плеча, местечка под ухом.       — Ты у меня на коленях можешь и в зале посидеть. Только за член не хватайся, а то нас точно неправильно поймут.       — Тогда я скажу, что просто хочу его оторвать.       Намгю смеётся, а Сохи давит пальцами на кожу под его ухом. Нащупывает странное уплотнение и, ведомая слабо пульсирующей догадкой, тянется к своей шее.       — Нам обоим без него будет грустно, котёнок.       — М-м-м, — тянет она, вернув слабую ладонь на крепкое плечо, — может быть, только первое время...       Они говорят неспешно, но недолго — Гю сам заставляет сестру слезть со своих коленей. Не из-за того что ему неудобно и неприятно, — боги, он бы вообще вечность провёл, сидя с ней в этой гребенной кабинке, — а потому что Юн начала замерзать. А они совсем не в том месте и положении, чтобы она могла ходить голой и забираться на него всякий раз, когда ей этого захочется.       Вылезают они из кабинки взмыленные и вялые. Сохи долго моет руки, и, пока он протирает свой живот, избавляясь от липкости размазанной спермы, иногда брызгает ему в лицо прохладной водой. Сбрасывает капли со своих рук и нарывается на то, чтобы он припечатал ладонь к её хорошенькой заднице.       Намгю это и делает, когда через несколько минут обнимает её сзади и обхватывает рукой поперёк живота.       Юн, будто этого и добивавшаяся, стихает и больше не предпринимает попыток его умыть.       Просто смотрит на отражение в зеркале, на их тесно прижатые друг к другу силуэты, и чувствует... что вот это — её правильность. Реальность, которую она выбрала сама в этой жизни.       И выбрала бы и в другой.       — Я тоже скучал, — говорит Намгю, упираясь щекой в её макушку, и Сохи понимает, что его до сих пор не отпускают слова, сказанные ею в кабинке. — Очень. Особенно сильно накрывало по вечерам, на работе, дома — везде. Бывало, я твои голосовые переслушивал... Нажрусь в хламину и включаю их по новой. Просто потому что хотелось тебя услышать.       Юн опускает взгляд вниз и ласково трётся затылком о его плече. Медленно гладит выпуклые, упругие вены на его руке, татуировки, линии которых она давно выучила наизусть.       Всё такое любимое и родное, до боли в сердце.       Весь он — обожаемый до каждой мелочи, даже если иногда и становится обнаглевшей скотиной.       Она хочет сказать «прости», но и его будет мало. Одним жалким, скомканным словом, произнесёным на выдохе, невозможно загладить свою вину за очередные эмоциональные качели, и Юн перебирает фразы одну за другой, не сводя с них глаз.       Она не снимает с него вины за определённые вещи, просто признаёт свою.       — А ещё, — тянет Гю, шумно выдыхая ей в волосы, — ты бы знала, сколько раз я дрочил на наши видео.       Сохи вздыхает и беззлобно закатывает глаза.       — Такую речь романтичную испортил.       — Чем тебе последнее признание не романтичное? — с усмешкой возражает Намгю. — Я наши видео до дыр затёр.       — Что ещё ты затёр до дыр?       — Клавиатуру свою на телефоне. Столько раз порывался написать тебе.       — Что?       — Да разное. Но чаще всего: «люблю тебя суку такую».       Сохи весело смеётся, засчитывая своеобразное признание. Она разворачивается к брату лицом и обнимает его, прижимая раскрытые ладони к широкой спине.       — Я тоже постоянно думала тебе написать. Прям один в один.       Намгю обнимает её за плечи, и становится так спокойно и хорошо, что двигаться и снова существовать в мире за пределом любимых рук не хочется. Но он напоминает о себе женскими голосами и фигурами, взрывающимися в туалет и разрушающими их уединение.       Вместе с людьми возвращаются мысли о насущном.       — Нужно сказать Таносу, чтобы не ставить его перед фактом...       — Знаю. Я скажу.       Намгю целует её в лоб, и упирается щекой в тёплую макушку.       Ещё немного, и они вернутся в общий зал, к проблемам и убогой действительности.       Но это будет через пару минут.       Пока он ещё её немножко пообнимает.