Зажмурься и умри

      Намгю ловит в её словах намёк.       Намёк на «хочу всегда видеть тебя трезвым» и на будоражащее всё его существо «хочу тебя», скрытое за расплывчатой формулировкой.       Но, чем дольше Сохи смотрит на него, тем больше Гю убеждается в неправильности собственных выводов, и понимает, что за её «я хочу» следует скорее «врезать тебе хорошенько». Не стоило надеяться, что повисшее между ними напряжение сойдёт на нет мирно и совершенно безболезненно.       Хотя, зная её, Юн вполне могла испытывать все противоречия разом и разрываться в собственных стремлениях, где просьба граничила с желанием, а желание — с насилием.       Эта женщина сама порою не знает, чего хочет, и заставляет его мозг лихорадочно разбираться в её расплывчатых намёках.       Нет чтобы просто сказать прямо: «Намгю, козлина, я соскучилась, пойдём трахаться». Это бы поставило точку всем твоим метаниям и значительно упростило наше существование.       И здесь, и в принципе.       И не плавило бы мне мозг количеством догадок и попытками расшифровать, что конкретно ты имеешь в виду.       А ещё сэкономило бы нам уйму времени и нервных клеток, которые мы безбожно растрачиваем на абсолютно ненужные метания из стороны в сторону и имитацию душераздирающего морального выбора.       Потому что если бы тебя, котёнок, действительно заботило то, о чём подумают другие, ты бы не начала всё это.       Потому что тем, кто первым переступил черту, был не я, но в твоей голове я всё ещё остаюсь мудозвоном, столкнувшим тебя с правильного пути и навсегда отрезавшего дорогу к «нормальному», всеодобряемому будущему с браком до тридцати двух и детьми до тридцати семи. Будущему, где из настоящего — только сухая выжимка фактов на бумагах.       Но мы-то знаем, что нам обоим это нахер не сдалось.       И если бы ты по-настоящему хотела чего-то другого, кого-то другого, то не позволила бы мне себя и пальцем тронуть.       И сама бы не прикоснулась.       Но твои руки постоянно ко мне тянутся. И сколько бы ты ни старалась убедить нас обоих в том, что всё это вызвано кипящей внутри злостью и желанием придушить, обмануть и обмануться не получится: я ощущаю твои чувства кожей.       Даже не притрагиваясь, могу сказать, что, несмотря на злость, ты меня хочешь.       И вопрос лишь в том, насколько хватит твоей выдержки.       Потому что меня уже откровенно ломает, и я в шаге от того, чтобы найти нам здесь укромный уголок.       Намгю не говорит ничего вслух, его рот — расслабленная, мягкая линия с едва приподнятыми уголками губ, но Сохи щурится и облизывает нижнюю губу с видом человека, внезапно открывшего в себе телепатические способности, и отводит взгляд в сторону резко и раздражённо, словно самоуверенность в его взгляде и мыслях хорошенько прошлась по её гордости и самолюбию. А ещё — по едва успокоившимся нервам.       И они снова скатываются в изначальную точку, где пространство между ними звенит от напряжения, а невысказанные слова прессом придавливают грудину.       Гю отводит взгляд от сестры плавно, отвлекаясь на механические действия. Цепляет мягкий картон пальцами, разъединяет уголок и вскрывает пакет молока.       Делает он это спокойно, хотя внутри всё дрожит от гремучей смеси эмоций, и только плавающая в организме химия помогает сохранять внешнюю невозмутимость.       А Сохи нервно трёт висок двумя пальцами, вместе с целью успокоиться втирая тепло влажных рук Таноса, успевших немного пропитать кожу за то время, что он держал её ладонь в своих.       Юн не нужны были слова, чтобы расшифровать посыл в тёмных глазах брата. Там, в принципе, не было ничего нового, всё та же сконцентрированная уверенность в исключительно положительном исходе их «конфликта», и немного — в собственной неотразимости, от которой у неё всегда начинают дрожать коленки.       За столько лет их нестабильных отношений Сохи к его взглядам успела привыкнуть, а вот к собственной слабости — нет. И чувствовала раздражение она сейчас не столько из-за Намгю, его проёбов и злости за эти проёбы, сколько из-за чёткого понимания: он в своих неозвученных выводов нисколько не ошибался.       Он прав.       Намгю, блять, каждый раз оказывается правым, когда открыто или намёками даёт ей понять, что знает, чем закончится их очередная игра в «чужих».       Потому что путь у них только один — к друг другу.       И они оба это знают.       Только она раз за разом зачем-то совершает бесполезные побеги в сторону «нормальной жизни», хотя прекрасно понимает, что «нормально» никогда не было про них.       Но Сохи выводит ещё и его самоуверенность, эта раздражающее «мы же оба знаем, что не этой ночью, так следующей, перепихнемся, зачем всё усложнять?», словно обесценивающее все её чувства и снижающее их отношения до планки «поебаться без проблем».       Вот, что её по-настоящему бесило.       Собственная неспособность противостоять влечению к Намгю и его к этому отношение.       — ...сколько там игр осталось? Четыре? — голос Таноса, прозвучавший почти рядом с ухом Сохи, будто разрывает вуаль тягостных мыслей и резко заставляет её вернуться в реальность, пахнущую пылью и едва уловимым ароматом полежавшей выпечки.       — Да, четыре, — робко подтверждает Гёнсу. Они с Минсу расположились на нижних ступенях и со стороны походили на маленьких утят, едва не жавшихся друг другу в поисках не то тепла, не то какой-то опоры, но неизменно находящими её в образе Таноса — немного невменяемого, отчасти непредсказуемого, вспыльчивого, но лидера, дающего хотя бы иллюзию своеобразного «ориентира». Хотя Минсу больше походил на жертву вынужденного сотрудничества — он прибился к команде благодаря Сэми, и, вероятно, из-за неё здесь и оставался.       Хотя карты для него сложились не то чтобы очень удачно: Субонг и Намгю видели в нём удобную пешку – кого-то из разряда «мальчика принеси-подай», чья основная и, в принципе, единственная функция сводилась к беспрекословному послушанию.       Сохи помнила таких людей ещё по школе, и ничего, кроме лёгкой примитивной жалости, дребезжащей где-то на задворках, они у неё не вызывали.       Гёнсу был в том же положении, но, в отличии от молчаливого 125, кажется, был вполне всем доволен — наверняка о том, чтобы быть в близком окружении своего кумира, он давно мечтал.       Может быть, даже загадывал желание, бросая монетки в реку Хан, не подозревая, каким именно образом оно исполнится.       — Всего четыре игры! — восклицает Танос, снова хватаясь за руку Сохи. — Если мы будем работать слаженно, как one team, то выйдем отсюда победителями!       — Да, — согласно кивает Гёнсу, — будем держаться друг друга на каждой игре и тогда точно...       — Не на каждой, — встревает Юн, ведомая вспышкой раздражения. Она аккуратно вынимает своё запястье из цепких пальцев Таноса и принимается крутить пакет молока под обращённые на неё недоумевающие взгляды. — Если условия игры будут заключаться в делении на команды по двое человек, то нам всем будет лучше объединиться с другими людьми, — большой палец медленно скользит по зелёным геометрическим фигурам на пакете, и Сохи уплывает глубже в свои размышления, заканчивая мысль больше по инерции. — Иначе велика вероятность, что при таком раскладе нас заставят играть против друг друга.       Мысль об этом посетила Сохи во время их с Намгю молчаливого перемирия. Держа его за руку, она перебирала в голове всевозможные детские игры, пыталась уложить их на реальность этого места, но всякий раз сбивалась о тепло родной ладони и тревожность, превращающую её мысли в кашу и лишающую последних остатков рассудка.       Ей претила перспектива разделяться с братом в игре — в её голове была сильна иллюзия контроля: мысль, что, если они будут рядом друг с другом, то и шансов выйти живыми из следующего смертельного раунда будет больше. Но на фоне этого перспектива оказаться с ним по разные стороны баррикад, без возможности избежать противостояния, казалась просто ужасающей.       — Она права, — говорит Намгю, нарушая минуту тягостного молчания, внезапно образовавшуюся после слов сестры. — Если мы хотим выйти отсюда вместе, то в такой игре лучше действовать порознь. Если, конечно, никто из вас не хочет друг друга убить, — смешок, вырвавшийся из его рта, выходит резким, насмешливым и грубым, как лёгкий толчок носком стопы в колено 125. — Никто же не хочет, а, Минсу?       Сохи следит за действиями Гю, прекрасно понимая, что все его доёбы до Минсу — ничто иное как способ отвлечься, самоутвердиться и выплеснуть наружу скопившее внутри раздражение, к образованию которого она тоже приложила руку.       Но от этого ей не было совестно — он, в конце концов, тоже прекрасно забавлялся с её нервами и продолжает это делать... просто существуя в поле её зрения и тем испытывая терпение на прочность.       — Я бы за всех не говорила, — встревает Сэми, наблюдая за тем, как 125 прижимает колени друг к другу и уводит их в сторону, чтобы в следующий раз Гю до них не дотянулся.       Сохи раздражённо закатывает глаза, Намгю, снова вспыхнувший раздражением из-за слов Сэми, оборачивается к ней.       Его тёмные расширенные зрачки скользят по угловатому женскому лицу, и лишь слегка, вскользь, касаются лица сестры, на котором застыло такое же терпкое раздражение наряду с усталостью.       — Это что, угроза? — интересуется Гю с показным спокойствием, пока Сэми продолжает смотреть на него сверху вниз, изгибая уголки тонких губ в подобии насмешки. — Ты мне угрожаешь что ли?       — Нет. Пока — нет. Но если ты и дальше продолжишь вести себя как дерьма кусок, то...       — То что ты сделаешь? — её перебивает не Намгю, а Сохи, порядком уставшая от 380 и её привычки по делу и без выражать своё охуительно важное мнение, которое они обязаны выслушивать. — Прежде чем разбрасываться угрозами, определись наконец: ты хочешь быть одна или в команде.       — Я хочу быть в нормальной команде, а не...       Юн усмехается. Резко, грубо, язвительно. Уголки губ тянутся вверх и вспарывают щёки ненатуральной острой улыбкой.       — Тогда тебе точно стоит поискать другую команду. Мы же все здесь ненормальные, да, онни? — Сохи смотрит Сэми в глаза, и в зрачках её — только скопившееся раздражение с искрами оформившегося презрения. — Так если мы так тебе противны, то почему ты ещё с нами?       Их маленькую перепалку никто не пытается разнять. Мужчины не вмешиваются, только смотрят, и всё в момент для Сохи превращается в такой ненужный фарс, что она просто не видит смысла вести дальше диалог и встаёт со своего места раньше, чем Сэми найдётся с ответом и попытается сплести из разрозненных слов что-то похожее на убедительные аргументы.       Сохи действительно не понимает, почему Сэми при всём своём резко отрицательном к ним отношении продолжает оставаться рядом.       Если до сих пор надеется получить выгоду через манипуляции — ну, так это у неё по-любому не выйдет: она на это не купится, Намгю — тем более; Таносу она не указ, в глазах Гёнсу она не имеет должного авторитета, а Минсу просто бесхарактерный слабак, гнущийся под давлением быстрее, чем дешёвые шпильки.       Если боится быть одна, то должна понимать, когда нужно держать рот закрытым, а когда — нет.       Сохи засовывает булочку в карман кофты и спускается по ступеням вниз, чтобы направиться к койкам на противоположной стороне.       — Ты куда?       Голос брата заставляет её обернуться. Поудобнее перехватив в ладони пакет молока, она окидывает его расслабленную фигуру взглядом. Намгю сидит на ступенях, слегка откинувшись назад и положив ногу на ногу, с лицом, как из рекламы соджу, — спокойным и с отпечатком ненатуральной безмятежности, не сошедшей даже после перепалки с Сэми.       — К 001. Попрошу ещё раз тебя отмутузить.       Вопреки словам, брошенным с мрачным раздражением, на губах Гю появляется широкая весёлая усмешка.       — Вот стерва, а! — тянет он с восхищением. Это так отчётливо прослеживается в его голосе, что Сэми невольно задерживает на его лице взгляд, чтобы в очередной раз найти на нём то самое выражение, не свойственное тому, как обычно братья смотрят на своих сестёр.       И эта «стерва», слетевшая с его губ, разительно отличается от той, что досталась ей несколькими часами ранее — в нём не было даже намёка на раздражение или злость из-за уязвлённой гордости.       Сэми поворачивает голову, обводит взглядом Таноса и остальных и раздражённо выдыхает: почему-то никто, кроме неё, не замечает столь очевидных вещей.       И не придают значения тому, как долго Намгю всматривается в отдаляющийся силуэт сестры.       Гю, словно чувствуя направленный на него взгляд, как и в прошлый раз находит её взгляд своим и спрашивает, почти выплёвывает ей в лицо:       — Чего?       Сэми молча качает головой — на этот раз решает не провоцировать конфликт.       Не потому что не хочет ссориться с 124, а потому что если начнёт всё ему высказывать, то на этот раз точно не остановится.

.

      Идя к игроку 456, расположившемуся на ступенях в компании новообретённых товарищей, Сохи ни на что не надеется. Не питает иллюзий, что, пообщавшись с участником прошлых игр, сможет вычислить, какие испытания их ждут в ближайшем будущем — это было такой же провальной идеей, как слепо верить, что организаторы снова поставят «дальгону» и они выберутся сухими из воды. Нет, Сохи не считает организаторов идиотами, а просто... просто гонится за призрачной надеждой найти подсказки, понять, как всё устроено, чтобы хотя бы морально подготовиться к предстоящему испытанию.       Думая об этом, Юн внезапно ловит себя на мысли, что, в принципе, погрязшая в этих абсолютно ненужных стремлениях, навязанных тревожностью, она особо ничем не отличается от придурков, посчитавших 456 билетом в финал.       Сохи потуже затягивает хвост на затылке, и, подойдя ближе, немного изгибает губы в улыбке — так, чтобы казаться вежливой, но ненавязчивой в своём внезапном вторжении.       — Извините, господин, — она немного сгибает корпус, кланяется, обращаясь к мужчине, восседающем посередине группы, как лев посреди прайда, но смотрящего на неё с мягким спокойствием из-под нахмуренных бровей. — Можно задать вам пару вопросов?       Вопросов, конечно, у неё припасено не мало, но Сохи, получив одобрительный кивок с учтивым «что вы хотели спросить?», начинает с малого. Она присаживается на ступени, невольно заставляя игрока 388 чуть отодвинуться в сторону, чтобы не задевать её бёдра своими.       — Вы же играли в эти игры, верно? — бессмысленное уточнение повисает в воздухе, но быстро растворяется за тяжестью следующего вопроса. — Скажите, а какие игры были в прошлый раз?       — А зачем вы интересуетесь? — встревает 001, и его приятный баритон вкупе с направленным на неё взглядом пускает холодных мурашек за шиворот. Они прокатываются волной по всему позвоночнику, но остаются проигнорированы. — Игры не будут повторяться — мы, к сожалению, убедились в этом сегодня.       — Да, но... Мне просто хочется узнать, какие игры уже были. Скорее всего, большей части из них не будет — игры не должны полностью повторяться, иначе за этим будет неинтересно наблюдать...       — Наблюдать? — уточняет 388, чуть поддавшись вперёд.       — Да. Это же шоу для богачей, наверняка транслирующееся в прямом эфире, — она поднимает подбородок и кивком головы указывает в сторону камеры, прикреплённой в углу помещения. — Всё происходящее для них — не более чем развлекательная программа, за которую они наверняка регулярно отваливают кучу денег. И, как и в любом другом шоу, программы выпусков должны меняться, но при этом вполне могут сохранять какие-то определённые черты, как... традицию. Одна и та же заставка, одно и то же вступления, одни и те же игры в начале и в конце... — она подносит подрагивающие пальцы к виску и трёт его в попытке успокоиться и снова не поплыть от осознания, в каком дерьмовом месте они находятся и как всё это на самом деле цинично и жестоко звучит, уложенное в сухие факты. — Не утверждаю, что это обязательно должно быть, но, может... Может, какие-то игры повторяются и существуют здесь как традиция. Например, «тише едешь, дальше будешь»...       Сохи замолкает, поворачивает голову, приготовившись слушать ответ 456, но вместо собранного, направленного на неё взгляда натыкается на хмурое, задумчивое выражение его лица с впалыми, исхудавшими щеками. Глаза мужчины направлены на пыльные носки собственной обуви, но он смотрит не на них, а в никуда, в пустоту, прямиком в прошлое, наверняка разворачивающееся перед ним ужасающими эпизодами смертей...       Желваки ходят под тонкой смуглой кожей, и Юн понимает, что ненароком задела 456 за живое, наверняка дёрнула за тонкие нити и без того натянутых нервов, но не спешит уходить и просто терпеливо ждёт ответа.       — Шоу, — эхом повторяет 390, — я вот даже особо не думал в таком ключе. Так оно звучит куда неприятнее.       Сохи поджимает губы и вздыхает. Сравнение с шоу — это первое, что пришло ей на ум, когда перед ней открылась вся мрачность этого места. Да и, вероятно, многие понимали, что всё это — просто развлечение для толстосумов, а они не более чем бегающие по экрану персонажи, жизнь которых стоит ровно сто миллионов. Но одно дело — прогонять это в мыслях, и совсем другое — говорить вслух. Так вся ситуация будто приобретала чёткие очертания и представлялась в ещё более ужасающем свете.       — Кихун, — 390 трогает за плечо 456, — может, она права? Какие-то игры могут повторяться, как думаешь?       — Я не знаю, — Кихун откликается не сразу и медленно поднимает мрачный, тяжёлый взгляд на подвешенную под потолком плазму, ещё недавно отображавшую результаты голосования. — Первая игра была такой же, как и в прошлый раз, но вторая... Вторая игра была совершенно другой. В прошлый раз мы играли в «дальгону», потом было перетягивания каната, шарики, стеклянный мост...       — Стеклянный мост? — проталкивает своё уточнение 388. — Это какая-то игра? Или в прямом смысле стеклянный мост?       — В прямом смысле...       Рассказ 456 выходит нервным, неровным и прерывистым — временами мужчина забывался и проваливался глубже в эпизоды прошлого, и в такие моменты Юн, ненавязчиво наблюдавшей за ним, казалось, что он начинал задыхаться. Как задыхаются люди от упавшей на грудь гранитной плиты боли или те, чьё горло стянула леска воспоминаний — ни выдохнуть, ни вдохнуть.       И когда осознание масштабности происходящего медленно оседает на стенках черепа, Юн, кажется, тоже начинает задыхаться. Понимание ситуации, в которую они все загнали себя самостоятельно, ввинчивается в виски неконтролируемой вспышкой страха и заставляет её спрятать глаза за ладонью. Она ощущает, как подушечки пальцев мелко подрагивают у бровей, как внутренности сжирает глубочайшее чувство отчаяния...       И уничтожающее в пыль, размазывающее её по холодному полу понимание: надо было голосовать «против».       Потому что даже на первый и совершенно поверхностный взгляд можно было сделать выводы, что всё происходящее — это хорошо налаженная система.       Система, которая перемолит их всех без разбора и раздумий.       — ...все, кто играл в прошлый раз, умерли. Все. Именно поэтому нам надо остановить эти игры, — под гнётом охватившего её страха Сохи упускает момент, когда рассказ об играх прошлого сезона сводится к очередной агитации Кихуна, и чувствует, как «кружок» на её груди мгновенно превращается в символ отступничества от идеалов и морали. — Теперь вы понимаете, насколько здесь опасно?       Юн моргает, случайно цепляет взглядом, как 388 рядом с ней трёт влажные ладони о свои коленки, и неловко ведёт плечом, словно тяжёлые слова 456 адресованы только ей.       Она поняла, насколько здесь опасно, когда чередой выстрелов на поле под безоблачным небом выкосили больше сотни человек.       Убедилась в этом, когда не дошедших до финиша безжалостно расстреливали, и их грузные тела с глухим стуком падали на землю, взметая пыль и пачкая кровью радужные дорожки.       Но ужасающая ирония была в том, что там, в обычной жизни, им с Намгю грозила не меньшая опасность.       Ему уже ломали рёбра, её уже похищали посреди многолюдной толпы, её матери уже угрожали, и Сохи понимала: это только начало. С каждым днём этот маятник раскачивался всё сильнее и не собирался останавливаться.       С каждым днём «на воле» становилось всё опаснее.       И кто знает, сколько времени понадобится диллерам или коллекторам, прежде чем решить разобрать их с Намгю на органы за долги.       Думая об этом, Сохи медленно стягивает с себя чувство вины за отданный на прошедшем голосовании голос в пользу синей команды, сдирает его, как змеи — кожу, и убеждает себя в правильности сделанного выбора.       У них просто нет другого выхода.       Да и в конце концов, в следующий раз они проголосуют «против».       Но даже при этом ей кажется, что сожаление о собственных провальных решениях будет только копиться.       Хотя, казалось бы, куда уж больше — её жизнь и без того синоним «неправильного решения», сотканная из импульсивных «я так хочу» и «я знаю, как правильно».       Хотя, на самом деле, ни черта она не знает, как правильно.       Как и ни одна живая душа в этом подземном амбаре, обещавшим стать им всем могилой.       Плечи Сохи трогает мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от смеси эмоций, обрушившихся на неё лавиной.       — Вы... плачете? — тихий неуверенный шёпот касается её щеки, и Сохи отнимает холодную ладонь от лица, чтобы встретиться взглядом с 388 и качнуть головой.       — Нет, — губы изображают скверное подобие улыбки, голос срывается на хриплый задушенный смешок, — нет-нет, всё... нормально. Нормально...       Нихрена не нормально.       Я в шаге от того, чтобы позорно разрыдаться прямо здесь.       Сохи шумно втягивает носом воздух и прячет ладони в рукава кофты, трёт их друг об друга, жалея, что рядом с ней сидит не Намгю, которому можно было из вредности засунуть ледяные пальцы за шиворот.       Она снова мажет взглядом по симпатичному лицу 388, а потом, решая отвлечься, достаёт из кармана нераскрытый пакет молока. Есть сейчас решительно не хочется, от нервов её ощутимо подташнивает, но жажда скребёт сухую глотку.       Палец скользит по зелёным геометрическим фигурам на упаковке.       Один раз, второй, на третьем застывает.       «Последней игрой была... игра в кальмара» — недавние слова Кихуна всплывают в памяти и на мгновение почти что оглушают возникшим предположением.       Геометрические фигуры на масках персонала, на выданной вербовщиком визитке, на чёртовой упаковке с молоком...       Геометрические фигуры...       Квадрат, круг и треугольник.       То, из чего состоит тело кальмара в одноимённой детской забаве...       Какова вероятность, что это прямой символизм и подсказка к последней игре, а не просто выбранный организаторами логотип в духе трендового минимализма?..       — Не любите молоко? — 388 её задумчивость расценил по-своему, и в мягкой, ненавязчивой манере снова пытается завязать диалог. А Сохи в ответ снова качает головой.       — Нет, просто задумалась о том, насколько они заморочились со всей атрибутикой. Они даже молоко заказали в специальных брендированных пакетах, — Юн поворачивает коробочку лицевой стороной к 388, чтобы он тоже оценил эту иронию. Новое открытие не удивляет, только укореняет мысль, всё это время лежавшую на поверхности: для того, чтобы создать такой механизм, глубоко поражающий своими масштабами, требуется нереальное количество денег и участие самых высокопоставленных людей.       — Мрачнее этого только гробы, — 388 дёргает уголком губ в кривой, нервной усмешке.       Сохи не может с ним не согласиться. Чёрные прямоугольные коробки, будто перевязанные подарочной розовой лентой с аккуратным пышным бантом, действительно смотрелись жутко на фоне уложенных в них бездыханных тел проигравших.       Хотя здесь всё выглядело жутко.       Нарочито подобранные светлые, яркие тона помещений и декорации в стиле украшенных детских площадок подчёркивали мрачность происходящих событий, но вместе с тем смягчали, усыпляли бдительность, дурманили рассудок и подводили к обманчивому убеждению: «Не всё так страшно».       Сохи уверена, что, будь они заперты в пропахшем сыростью, тёмном, грязном подвале с чёрными, ползущими по стенам пятнами плесени; спя на старых, прохудившихся, пропитавшихся влагой и чужими экскрементами матрасах и вместо сытного ужина получай корочку чёрствого хлеба с горсткой риса размером с детский кулачок, многие бы отказались от участия ещё после первой игры.       Потому что в таком случае не было бы этого витавшего в воздухе ощущения сладкого триумфа, только мрак, гниль и желание поскорее выбраться из глубокой трясины.       Но все организованные условия были созданы для того, чтобы прикрывать эту гниль цветастой ширмой и укоренять в голове иллюзию кристальности происходящего, а подвешенной к потолку свиньёй-копилкой и счётчиком на плазме раскручивать азарт и алчность до запредельного значения.       — Послушайте, — Кихун обращается ко всем, но Сохи снова кажется, что его слова адресованы прежде всего ей, — мы ещё можем всё изменить, у нас есть шанс. Если в следующем голосовании «крестики» победят, то игры закончатся. Нам надо проголосовать против продолжения игры, и тогда мы все сможем отправиться домой.       — А если нет? — робко спрашивает 222, которая впервые за весь разговор подала голос. Она скромно держала ладони в карманах и сидела, тесно прижав колени к друг другу. Сохи бесцельно скользит по ней взглядом, но тут же цепляется за выпирающей под зелёной кофтой живот и поджимает губы: большего пиздеца, чем оказаться здесь беременной, представить было сложно. — Если нам снова не удастся выиграть голосование?       — Для начала надо попытаться уговорить людей перейти на нашу сторону. В прошлый раз нам почти удалось это сделать.       — Да, но отрыв увеличивается, — говорит 388, и 390 рядом с Кихуном съёживается, стыдливо пытаясь прикрыть синий знак на куртке. — Как нам выиграть, если мы в меньшинстве?       — Может, вы сможете уговорить своих друзей проголосовать «против»? — 001 обращается к Сохи, и она дёргает уголком губ, думая, что неплохо было бы в качестве рычага давления на Таноса использовать этого мужчину.       Голосуй «против», если не хочет быть снова унизительно отпизженным на глазах у сотен людей.       — Или вы всё ещё хотите продолжать игры?       Не вопрос — выстрел, угождающий ей прямо промеж бровей и пробивающий лобную кость.       — Нет, — честно отвечает Юн, — не хочу. Но я не могу ручаться за то, что абсолютно все из моей команды проголосуют за «крестиков» в следующий раз. Нам бы хотя бы пережить следующую игру...       Ей не нравится то, каким взглядом на неё смотрит 456. Словно... с какой-то робкой, но искренней надеждой, как человек, думающий, что смог до кого-то достучаться, но не представляющий, что его слова нисколько не повлияли на уже принятое решение и что за её «не хочу» стоит только расчёт.       Кихун подтвердил догадки Юн, дал направление её размышлениям, но не убедил отказаться от продолжения игр. Она приняла это решение ещё задолго до их разговора.