Зажмурься и умри

      Сохи приходит к своей команде сразу, как только тема разговора с 456 исчерпала себя, и то, насколько разительно отличается энергетика внутри крошечных, едва сплотившихся коллективов, её невольно удивляет.       Но даже удивляться ей долго не дают — Танос, словно заразившийся от Намгю тактильным голодом, тянет к ней руки раньше, чем она успевает дойти до ступеней.       — Надумала бросить нас и уйти к другой команде, baby? — в его голосе нет угрозы, и ладони, касающиеся её плечей, довольно аккуратны. — Мы тебе уже надоели?       — Тебе соврать или сказать честно? — она поворачивает голову, чуть приподнимает подбородок, чтобы заглянуть Чхве в глаза и в очередной раз столкнуться со зрачками размером с блюдца — они практически поглотил радужку, и от неё осталась только светлая тонкая каёмка.       В её голосе тоже нет стальных нот, только усталость и едва заметное раздражение.       Которое на несколько секунд полностью перекрывает волна знакомого тепла, вызванная прикосновением ладони — Намгю буквально вырастает перед ней, и она чувствует, как его пальцы в знакомом жесте ползут по талии.       — Разве она может уйти к кому-то другому? Ей же без нас будет скучно, — говорит Гю, растягивая слова, и, поймав его зрачки своими, всматриваясь в эти бездны, даже при всём плещущемся внутри раздражении, Сохи чувствует, как её торкает.       Мгновенно, словно в глотку залили литр коньяка, и зрение начало плыть, тело наливаться слабостью, а мысли странным образом фокусироваться только на безбожно красивом лице напротив.       И глазах.       Смотрящих на неё удивительно трезво для своего состояния, и со знакомыми всполохами пламени... ревности?       Эта внезапная мысль заставляет её улыбнуться.       — Думаешь, я без вас не проживу?       Намгю улыбается сестре в ответ, пальцы практически впиваются ей в поясницу, пронзая жаром позвонки. То, что он снова трогает её под полами распахнутой кофты и от контакта кожа с кожей отделяет лишь тонкая ткань футболки, усиливает эффект в несколько раз.       Сохи становится душно.       — Неа, — тянет Гю, — без меня ты и полчаса не продержишься. А вот как с этим... — он кивает головой в сторону Таноса, всё ещё держащего Юн за плечи, — не знаю.       — Уверен, что без меня babe продержится ещё меньше, — приятный голос Субонга шелестит где-то над ухом, но всё равно воспринимается Сохи как что-то постороннее, чуждое, нежеланное. — Так что, ты скажешь, зачем ходила к 001?       — Сразу, как только вы меня отпустите.       Чхве разжимает пальцы неохотно, но не медля — как только они соскальзывают с её плеч, дышать становится легче.       Намгю же её не слушает, только ведёт пальцами по её спине, и, обняв за талию, буквально утаскивает к нижним ступеням.       Юн успевает поймать взгляд Сэми — напряжённый, хмурый, с бликами удивления. После их откровенного разговора на её лице застыл отпечаток отвращения, и оно до сих пор легко угадывалось даже сквозь натянутую маску безразличия.       — Я разговаривала с 456. Хотела узнать, какие игры были в прошлый раз...       Танос плюхается рядом с другой стороны, Намгю продолжает её обнимать, сместив руку и прижав предплечье к лопаткам, с каким-то особым удовольствием тиская её плечо.       Сохи пересказывает всё, что услышала от Кихуна о прошлых играх, а потом берётся за еду, ведомая появившимся аппетитом.       Рука Гю всё ещё покоится на её теле, иногда сползая вниз лишь на несколько сантиметров в приступе ласки, а после возвращаясь обратно.       Сохи кажется, что брат к ней приклеился.       И не то чтобы она была особо против этого.       — Нихуёво они тут заморочились, — слова Намгю, прозвучавшие рядом с ухом Сохи, лучше всего описывали скрупулёзность организаторов — мало того, что они отстроили внутри острова целый муравейник с игровыми аренами, наладили логистическую систему и имели сеть промоутеров по всему Сеулу, так ещё и щепетильно относились ко всем атрибутам своего бренда.       Начиная от вылизанного вида вербовщика и заканчивая дизайном гробов по всем канонам трендового минимализма.       У них даже визитка была в выдержанном стиле — минимум информации тонким шрифтом на крафтовом картоне.       Сохи, возможно, и могла бы найти это забавным, если бы следила за происходящим не с позиции расходного материала.       — Так ты думаешь, что-то может повторяться? — интересуется Танос, расслабленно развалившийся на ступенях и широко расставивший ноги.       — Я не уверена, — Юн собирает пальцами разорванную упаковку, теснее прижимает её к булочке и протягивает Намгю. Тот вертит головой, мол, ешь сама, и стряхивает невидимые пылинки с её дальнего плеча. — Совсем в этом не уверена. Но могу предположить, что будет как минимум одна игра на высоте — в «сезоне» 456 были две подобные игры, и от такой зрелищности ублюдки вряд ли бы отказались.       Она не убирает руку в сторону, и Гю, сдавшись, обхватывает пальцами её запястье, чтобы подвести его ближе к своему рту и откусить от булочки.       — Какие игры могут быть на высоте? — подаёт голос Гёнсу со своего места. Несмотря на то, что они вроде как сидели рядом и являлись одной командой, Минсу, Гёнсу и Сэми будто были за пределами воображаемого круга.       За воображаемой Намгю чертой, отделяющей его, Сохи и Таноса от других членов их новоиспечённой группы.       Остальные были нужны, но чисто из практического соображения — мало ли, вдруг следующая игра снова будет командной. Уж лучше иметь при себе знакомых долбоёбов, чем набирать новых.       А ещё 125 и 256 вполне можно было прогнуть и убедить голосовать за нужную им сторону.       Но в остальном воспринимались Намгю скорее как фоновые персонажи, и это его вполне устраивало — их трио чувствовало себя вполне комфортно и без лишних голов.       — Без понятия. Они могут сделать любую игру на высоте.       — Какая там была следующая игра у 456?       — Перетягивание каната, — отвечает Сохи брату. — Командная игра.       Намгю хмыкает.       Смутная догадка формируется в его мозгу, но стремительно ускользает, как наркотическая эйфория, оставившая после себя лишь лёгкий туманный след расслабленности. В такие моменты он начинал завидовать Таносу — того, кажется, до сих пор периодически торкало.       И, может, будь он не таким торчком, то сейчас бы тоже расслабленно елозил пальцами по воображаемому микшеру.       Хотя, дело тут скорее было в том, что Чхве уже сожрал таблеток раза в два больше, чем он.       Гю тяжело вздыхает: ему тоже хотелось сейчас упороться чем-нибудь забористым, чтобы химия продолжала бежать по венам, расслабляла и отвлекала от происходящего вокруг пиздеца и щекочущей желудок тревоги.       Но такой возможности у него не было, и всё, что ему оставалось — отвлекаться на разговоры, на сестру, на пиздёж Таноса, которому он иногда поддакивал или с которого ловил совершенно тупое «ха-ха».       В этом месте, им, в принципе, в промежутке между играми, нечем было занять время. На вскидку у них оставалось часов десять абсолютно пустого существования в стенах общежития, которые они занимали либо дрёмой, либо разговорами. От адреналина спать не хотелось, поэтому ничего, кроме бесконечного трёпа, им не оставалось.       Намгю, конечно, знал, каким способом ещё можно скоротать эти утомительные часы ожидания, но ждал подходящего момента, чтобы у Сохи было меньше поводов сказать ему «нет» и съездить по морде.       — ...и долго ты её набивал? — Гю, задумавшись, как-то упустил момент, когда разговор Сохи с Субонгом свернул в сторону татуировок.       — Да нет, за пару сеансов, — Чхве склоняет голову вбок и оттягивает ворот кофты в сторону, показывая Юн прямую линию, уходящую с одной стороны к линии роста волос, с другой — к плечу. — Только пришлось корректировать, because the faggot who did it has his hands growing out of his ass.       Танос рывком расстёгивает кофту, собирает пальцами рукав и обнажает плечо.       — Вот здесь он хуйню натворил, — указывает на место, где от линии в сторону идёт короткий прямоугольный отрезок, совпадающий с рисунком на задней стороне шеи. — Но на спине всё ровно. Если хочешь, могу тебе хоть сейчас показать, baby. Just ask for it.       Чхве смотрит прямо в глаза Юн и улыбается. Не широко, мягко и почти что соблазнительно, а потом на мгновение уводит взгляд в сторону ведущих в уборную дверей.       И Сохи могла бы оскорбиться от этого предложения, но все эти попытки развести её на секс выглядели так нелепо и несерьёзно, что слова Таноса не вызывают в ней ничего, кроме смеха.       Брат прижимает её к себе ближе, и она расслабленно кладёт голову на его крепкое плечо.       Тепло Гю немного унимало хаос в мыслях, отвлекало, хотя и сеяло не меньший хаос в её чувствах, выжимая из неё последние крупицы активности. Всё, чего ей хотелось — это рухнуть на кровать и забыться до завтрашнего дня, надеясь, что гул автоматной очереди снова не начнёт отдавать в висках и даст ей сегодня нормально поспать.       Поэтому когда механический женский голос оповещает, что всем необходимо подготовиться ко сну, Юн идёт к своей койке.       Намгю — следом.       Не отпуская, только перемещая ладонь с плеча на талию.       — Если хочешь, то можем лечь вместе.       — Не хочу, — говорит Сохи, взбираясь по ступеням. Голос Намгю, тихий, но глубокий, пониженный нарочно до того тона, от которого у неё бегут мурашки по телу, трогает её лопатки и заставляет обернуться.       — Думаешь, не выдержишь такого соблазна?       — Да, — кивает Юн, взбираясь на ступень выше. — Соблазна скинуть тебя с верхотура я точно не выдержу.       Гю смеётся, сладко щурится. Её слова Намгю не обижают — в них изначально не заложено ничего, чтобы его могло задеть, а вот то, что Сохи снова стремиться убежать от него, отзывается болезненной пульсацией в районе сердца и крепнувшим раздражением в глотке.       Эти бесконечные догонялки его конкретно так подзаебали, и он бы рад их прекратить, послать Сохи, но просто не может этого сделать.       И не только потому что не хочет её обижать, но и потому что знает: он приползёт к ней сразу, как только эмоции улягутся.       Как делал это десятки раз до этого, обивая порог её квартиры, скуля под дверью, как брошенная псина, лишённая хозяйского тепла, потому что если в его жизни и существовала зависимость сильнее наркотической, то это была она.       Его девочка.       Сука каких поискать, но — его.       — Я думал, у нас перемирие.       Он не говорит ничего провокационного или грубого, но Сохи под его ладонью напрягается и вгрызается в него взглядом так, будто он предложил ей дунуть косячок в туалете.       — У нас перемирие, — подтверждает она, и голос падает до шёпота со сквозящим в нём раздражением. — Но это не значит, что я обо всём забыла и сейчас радостно побегу с тобой трахаться.       — Я предлагал тебе трахаться?       Юн закатывает глаза и вздыхает. В сбегающих под каёмку век зрачках заложено раздражение. Гю ненавидит эту её привычку, но не может отвести взгляд в сторону от её красивого лица.       — А то ты не это имеешь в виду, когда предлагаешь спать вместе.       — Да даже если и так, то в чём проблема? — интересуется Намгю, интуитивно чувствуя, что дёргает за и без того натянутые нервы Сохи. — Наши желания совпадают. Или я не прав?       Сохи сжимает челюсть и стискивает его плечо пальцами.       Гю не чувствует боли — сестра трогает его скорее из неосознанного желания почувствовать под ладонью тепло, либо из необходимости на что-то опереться.       Чтобы не рухнуть с вершины своих выдуманных моральных принципов и не упасть к нему в яму греховной страсти.       Потому что сколько бы Юн ни противилась и ни притворялась, она нуждалась в нём так же сильно, как и он в ней.       Просто, блять, скажи «да».       Прошу, давай сейчас обойдёмся без мозгоёбства, котёнок.       Вот как выйдем отсюда — можешь ебать меня и мои мозги сутками, я и слова против тебе не скажу, но не здесь, когда мы все в шаге от смерти и помешательства.       Но Сохи его мысленным молитвам совершенно не внемлет, и, осознанно или нет, чуть склоняется вперёд, раздражённо шипя прямо в лицо, как кошка, которой наступили на хвост — в шаге от того, чтобы ринуться расцарапать ему ебало за дерзость.       — Ты сейчас блять серьёзно?       — Да, серьёзно, — не отступает Гю, всё ещё смотря на сестру снизу вверх. — Я думал, мы уже завязали играть в приличных родственников. И не делай вид, будто сама этого не понимаешь.       — Как у тебя всё легко... — напряжённо тянет Юн, и от тона её голоса, нарочито холодного, Намгю только сильнее раздражается.       — А чего сложного? Ты хочешь меня, я хочу тебя — всё заебись.       — У тебя всегда «всё заебись», — огрызается Юн. — А потом ты снова ширяешься по вене или мы оказываемся на блядских смертельных играх!       Сохи несильно бьёт его ладонью в плечо. Намгю шумно втягивает носом воздух, ощущая, как с каждой секундой терпение его стремительно истончается.       — Как же ты, блять, любишь делать меня во всём виноватым...       — А кто виноват? Я? — Юн коротко дёргает бровями. — Это не я слила пару сотен миллионов в какую-то ебаторию!       — Ну прости, сестрёнка, что я такой долбоёб. Только дело-то не в моих проёбах, а в том, что во всей хуйне, которая в твоей жизни происходит, автоматически виноват я. Решила втихую взять кредит, чтобы оплатить мои долги — я виноват; решила на зло мне нажраться наркоты в клубе — я виноват. И то, что ты изменила со мной своему бывшему, тоже, сука, виноват я! — Намгю становится на ступень выше, вровень с Сохи, и чуть склоняет к ней голову. — Но знаешь, в чём между нами разница? Я свои косяки признаю, а вот ты — нет. Тебе всегда удобно переложить на меня всю ответственность и умыть руки. Намгю хуёвый, зато ты у нас чистенькая моралистка. Удобная позиция, не считаешь?       Юн тяжело дышит. Её грудь быстро вздымается под тяжестью обрушенных на неё слов, и она стискивает его плечо так сильно, что Гю кажется, что её опущенная вниз правая ладонь вот-вот взлетит и врежется в его щёку с глухим унизительным шлепком.       Но вместо этого она упирается в его плечо пальцами и отталкивает от себя, пытаясь выбраться из его хватки с таким рвением, будто отскакивает от скалистого обрыва, заволочённого дымкой лилового тумана.       Потому что знает: он прав.       Знает, но упрямо не хочет этого признавать, лелея свою гордость.       — Да пошёл ты!       — Снова сбегаешь? — Гю не собирается отпускать Юн так просто. Он стискивает её талию руками, а она, пытаясь его оттолкнуть, упирается основаниями ладоней в его широкие плечи и давит до скрипа костей. — Тебе самой это не надоело, а?!       — Дайте пройти, — чужой, поддёрнутый отвратительной хрипотцой старческий голос касается его спины, и Намгю рывком притягивает к себе сестру ближе, чтобы незнакомец быстрее взобрался по ступеням и съебался из их пространства. — Устроили здесь непонятно что...       — Ты шёл куда-то, нет? — грубо обрывает его Гю. — Ну, так иди молча.       Старик ворчит, бросает на них недобрый, хмурый взгляд, но не сбивается с намеченной цели и послушно идёт к своей койке. Они не остаются одни — вокруг всё ещё существует толпа народа, и среди них явно найдутся те, кто их видит и слышит, но пока к ним никто не лезет, Намгю на это совершенно плевать.       Всё его внимание сконцентрировано на дрожащей от злости Сохи в его ладонях, явно стоящей перед тяжёлым выбором: просто убежать к своей постели или перед этим врезать ему хорошенько.       — Ты пустишь меня или нет?       — Вот нахрена ты опять пытаешься убежать, скажи мне? — давит Намгю, ведомый накипевшей обидой. Не только у Юн есть к нему претензии — у него за все годы их нестабильных отношений тоже накопилось не мало. — Это когда-нибудь что-то решало, а, Сохи? Мы оба знаем, что нет. И оба понимаем, что всё это — просто сраный бег по кругу.       — То есть, это одна я виновата? — обманчиво-спокойно уточняет Юн, хотя Гю чувствует, как её ладони мелко подрагивают на его плечах, и видит, как по радужках разливается концентрированная злоба, пускающая ему ток по венам. — А ты тут совсем ни при чём, да? И то что жизнь с тобой — это как сидеть на пороховой бочке в постоянном ожидании, когда ты снова обдолбаешься. Это тоже значения не имеет?       — Да, да, да, Сохи, я хуёвый! — Намгю не говорит — шипит сквозь зубы, наклоняясь к сестре ближе, чтобы проникнуть низким шёпотом ей под кожу. — Но это не я тебя постоянно кидаю!       Юн дёргается в его руках, словно только что слетевшие с его рта слова физически делают ей больно. Она все ещё зла, но он теперь зол не меньше, и всё, что давило на его плечи грузом неозвученных чувств, постепенно просачивается в пространство между ними.       Намгю чувствует, как оно становится гуще, как шаткое перемирие, найденное в стенах этого ада, трескается под грузом накопленных обид.       — Когда я тебя кидала, скажи мне?! — Юн снова бьёт его по плечам, сильнее, чем прежде, но то ли из-за эмоций, то ли из-за присутствующих в организме химии Намгю этого практически не ощущает и не сдвигается с места. — Когда тебе иглу из вены вытаскивала? Когда бегала по врачам, искала тебе нарколога и оплачивала стационар?! Когда, блять, я тебя кидала?! При ломке?!       — Удивительно, блять, какая у тебя выборочная память! Это ты помнишь, а как постоянно отшвыриваешь меня от себя — это ты, сука, забываешь, — Намгю тяжело дышит, уводит на мгновение взгляд в сторону и втягивает носом воздух, чтобы не сорваться в совершенное примитивное, импульсивное «да пошла ты», с указанием направления. А потом снова вгрызается взглядом в лицо сестры, вынуждая её вцепиться зрачками в ответ. — Торчу я или в завязке — значения не имеет. У тебя всегда найдутся причины в очередной раз меня кинуть. «Извини, Намгю, мне надоело с тобой трахаться. Давай снова сделаем вид, что ничего не было» — вот по такой схеме всё всегда идёт. А ты, блять, хоть раз задумалась, каково мне постоянно это слышать?!       Сохи замолкает. Дрожащая от кипящей внутри злости, напряжённая донельзя, она с трудом выдерживает молчание, вглядываясь, вслушиваясь в слова брата и пропитываясь его застарелой болью.       — Ты же знаешь, что я к тебе чувствую, Сохи. Так какого хуя ты постоянно играешь со мной в горячо-холодно?       Юн сглатывает вязкую слюну. До этого ей было душно в его руках, а сейчас стало совершенно невыносимо, и всё, на чём она может сосредоточиться — это на долбящем в виски желанием избавиться от ладоней Намгю на своём теле; стремлении вдохнуть прохладный воздух спальни, чтобы избавиться от засевших в лёгких знакомого аромата мужского тела.       Его запаха. Тяжеловатого, но головокружительного, ещё, кажется, отдающего холодными нотами парфюма.       Она хочет сбежать от брата, но всё равно замирает в его руках и всматривается в его расширенные зрачки, дрожа от его слов, делающих так же больно, как вонзённое между рёбер ржавое лезвие.       — Никто не играет...       — Да? — её робкий ответ Намгю только раззадоривает, и он, перебивая, зло щурит глаза. — А, по-моему, ты только это и делаешь. Сегодня я тебе нужен, а завтра ты шлёшь меня нахуй, потому что ты вдруг вспомнила, что хорошая девочка и не хочешь огорчать маму с папой. Но я тебе, сука, не щенок, которого постоянно можно от себя отпинывать!..       Сохи больше не выдерживает — дёргается в руках Гю так сильно, что высвобождается из хватки его цепких ладоней и делает шаг в сторону.       Намгю хватает её за запястье — крепко, так, что выдернуть руку можно только с суставом.       Если что-то они сейчас и разделяют на двоих, так это злость, булькающую, терпкую, туманящую рассудок и подводящую к грани, после которой весь их диалог сведётся к обмену нецензурной бранью и направлениями пешего путешествия вместо «спокойной ночи».       — Да пусти ты!       — Эй-эй-эй, ты разве не слышал, что она сказала? Отпусти её.       Намгю переводит взгляд на человека, влезшего в их ссору, и скребёт зрачками значок с номером на его груди — 388.       Сраный 388, которому приспичило сунуть нос в их разговор и напрочь всё перерубить одним своим присутствием.       Гю отпускает сестру не сразу. Ведёт зрачками от лица незнакомого игрока до её, красивого, но искажённого гримасой злости, и медленно разжимает пальцы.       — Ничего не хочешь мне ответить? — интересуется Намгю, но сталкивается только с упрямо сжатыми губами и молчанием, раздражающим его больше, чем все её слова до этого. — Ну, я так и понял.       Он задерживает взгляд на её зрачках, вдыхает полной грудью наполненной тяжёлым напряжением воздух и, сунув подрагивающие ладони в карманы, торопливо спускается со ступней и направляется в сторону своей койки.       Продолжать разговор было бессмысленно — они оба, раскалённые до предела, не смогли бы больше сказать ничего путного, и Гю чувствует, что ему срочно требуется остыть.       Жаль, что таблетки у Таноса, и этот сукин сын ни за что ими сейчас не поделится.       Сохи остаётся стоять на месте и тупо смотреть вслед удаляющейся спине брата. В развернувшемся конфликте она тоже успела хорошенько проехаться по его нервам, но, потирая запястье, всё равно чувствует себя оплёванной и униженной.       — Всё хорошо? — участливо уточняет 388, и только сейчас Сохи полноценно обращает на него внимание и осознаёт, что он до сих пор стоит рядом.       — Да, всё нормально, спасибо.       — Точно? Если он к вам приставал, то я могу с ним поговорить...       Юн смотрит на 388 и не может не дёрнуть уголками губ в признательности — в глазах смотрящего на него человека она не видит ничего, кроме простой доброты. Это не снижает градус злости, но позволяет расслабить плечи — Намгю ушёл, эмоциональный взрыв миновал, и воздух, не пропитанным запахом его тела, постепенно покидает её лёгкие.       Легче, блять, от этого совершенно не становится.       — Спасибо за заботу, но не нужно, — получается грубее, чем Юн рассчитывала, и она прилагает усилия, чтобы смягчить голос и хотя бы временно избавить его от проникших в него холодных ноток раздражения. — Это мой брат. И мы просто... поссорились.       Сохи могла бы волноваться, не слышал ли 388 или кто-то ещё их с Намгю ссору, обнажающие довольно сомнительные подробности их личной жизни, но сейчас, если честно, ей уже было плевать на свидетелей их разборок — в ней всё ещё булькали неприятные эмоции, а энергия вместе с тем только убывала.       Всё это явно намекало, что ночь сегодня будет крайне отвратительной — эмоции смешаются с усталость, голова будет полна мыслей, как улей — пчёлами, а к середине ночи к этой вечеринке обязательно присоединиться тревожность, и будет большой удачей, если к утру ей удастся поспать хотя бы час.       — Тогда... — 388 перед ней неловко мнётся, и Сохи кажется, что она пропустила какую-то его незначительную реплику мимо ушей. Что-то вроде «понятно», быстро проплывшее мимо неё. — Я пойду. Спокойной ночи. Отдохните хорошенько перед завтрашней игрой.       Юн заторможено кивает.       — Да, и вы тоже отдохните. Спокойной ночи.       Она ещё с минуту стоит на месте, наблюдая, как 388, подхватив снятый с койки матрас, тащит его к месту обитания 456 и их новообразованной команды. Рядом с ним, держа подушку и тонкое покрывало, семенит беременная девочка.       Они строят баррикады, отделяются от остальных игроков за импровизированными мягкими стенами, и Юн понимает, зачем, только когда спальня погружается в полумрак и она остаётся наедине с собственными мыслями.       Пальцы тянутся к значку на куртке, теребят плотные края, пролезают под него, чтобы ощутить, как колючая сторона липы колит подушечки. «Кружок» гарантирует ей безопасность на эти сутки. Не на сто процентов, но люди, занятые собственными драмами, пока ещё не дошли до стадии потери рассудка, и не готовы ночью вылезать из постелей и устраивать резню.       Хотя, дело скорее в том, что убивать кого-то голыми руками — такая себе затея.       На неё ещё надо осмелиться, быть уверенным, что тебе удастся пережать трахею раньше, чем человек начнёт сопротивляться и захуярит тебе в ответ.       Юн трёт висок холодными пальцами. Как бы она ни старалась отвлечься, рассматривая сквозь решётки коек построенный группой Кихуна шалаш из матрасов, стекающие по стенам янтарные блики света и части соседей, выглядывающих из-под пледов, ничего не помогало избавиться от совершенного гадкого чувства внутри и курсирующей в голове мысли: «Ты проебалась, дура».       Сохи проебалась во многом, но конкретно сейчас чувствовала вину только за прошедший разговор с Намгю.       Не то чтобы они раньше не затрагивали эти темы, не мешали всё это с грязью, не перекидывали друг на друга вину, но в обстановке, в которой они оказались, всё воспринималось куда острее.       Здесь нет возможности убежать, снизить градус накала до пассивной агрессии, сухих ответов на сообщения и блокировки телефонного номера. Здесь она не может просто движением большого пальца по экрану снести Намгю нахуй в чёрный список, и приходится выслушивать вот это вот всё, снова чувствовать боль и обиду, снова терпеть совершенно необоснованные обвинения в эгоизме.       «Ты же знаешь, что я к тебе чувствую, Сохи. Так какого хуя ты постоянно играешь со мной в горячо-холодно?».       И это говорил ей тот, кто в хуй не ставил ни её чувства, ни потраченные нервы, когда раз за разом возвращался к наркотикам.       Кто мог без зазрения совести, глядя в глаза, пиздеть ей о том, что завязал, толкая языком мдмашку глубже за щёку.       Пиздец.       Какой же ты ублюдок, Намгю.       Сохи садится на постели, обнимает руками коленки.       Ещё немного, и её натурально начнёт трясти от злости. А следом — от страха, потому что из-за воспалённых нервов она вряд ли сможет сомкнуть глаза сегодняшней ночью, и, чем ближе будет утро, тем крепче будет её тревожность, что гарантировано превратит её мысли в кашу и помешает на завтрашней игре.       Она понимает, что надо спать. Хотя бы попытаться изобразить сон, и, быть может, мозг поведётся на этот спектакль и даст ей отдохнуть пару часов.       Сохи неоднократно жмётся лопатками к мятым простыням, жмётся боком и животом, но всё без толку — в голове ничего, кроме слов Намгю, отдающих болезненной пульсацией в висках.       Она злится на него.       Очень.       А ещё злится на себя.       И вот это чувство собственного проёба, вины, которую она неосознанно пытается перекрыть злостью на брата, давит на грудь так сильно, что становится невозможно дышать. Юн буквально чувствует, как её рёбра превращаются в труху под давлением чужой боли, обрушенной на неё ворохом колючих слов.       И под давлением правды, которую она просто не может отрицать: Намгю в её решениях не виноват.       Всё, начиная от оформления кредита и заканчивая участием в играх, было исключительно её выбором.       Не важно, чем обусловленным, её ведь никто насильно не тянул в банки и не заставлял набирать незнакомый номер.       Всё это сделала она сама.       И к тому, в каком эмоциональном пиздеце они с Намгю регулярно варились, она тоже приложила руку.       В полутьме помещения Сохи случайно цепляется взглядом за две невысокие фигуры, застывшие у одной из входных дверей. Свесив ноги с кровати, она быстро натягивает обувь обратно на стопы и спешит присоединиться к женщинам, очевидно просящим охрану выпустить их в туалет.       Тихо встаёт позади 222, мажет рассеянным взглядом по номеру на куртке впереди стоящей старушки и оборачивается, когда её случайно задевает чья-то рука.       Игрок 120 просит прощение за нежелательное прикосновение, Юн только слабо и миролюбиво мотает головой — единственное руки, на которые бы она сейчас остро отреагировала, были заткнуты под подушку на одной из коек.       Или спрятаны в штанах — Сохи без понятия, как там брат сейчас развлекается и развлекается ли вообще.       Уже стоя у раковины и смотря на своё помятое отражение в зеркале, Сохи ощущает, как ураган эмоций стремительно стихает.       В этом месте её кидало от одного чувства к другому просто с какой-то невероятной скоростью, и она едва могла сориентироваться в собственных ощущениях. Выбросы адреналина были умножены на их с Гю конфликты и превращались в такой нервный коктейль, что проще было забраться на койку повыше и сигануть вниз, чем всё это переваривать.       Ещё несколько минут назад она была зла, теперь стремительно летела в канаву тягучей меланхолии, грозящейся перейти в упадническое настроение и к утру ничего от неё не оставить.       Намгю в её голове никак не унимался и продолжал повторять, что она им играет.       Единственное, во что я с тобой играю — это в дурдом, козлина.       Потому что если наши отношения на что-то и похожи, то на психбольницу.       — Милая, что случилось? — старческий, но приятный голос раздаётся за спиной, но Сохи, застывшая с мокрым лицо у раковины, оборачивается только после тонкого скрипа открывшейся двери, и ненадолго замирает, вслушиваясь в слова пожилой женщины, зашедшей в одну из кабинок.       — …может, это роды? Давай, скажи где и как у тебя болит.       Беременная ничего не отвечает, только плачет, захлёбываясь всхлипами.       Сохи прислоняется боком к раковине и вытирает зависшую на подбородке каплю воды.       Это надо совсем головой не думать, чтобы припереться сюда на девятом месяце.       И ладно мы все не задумывались о своей безопасности, когда садились в подозрительную машину и отправлялись неизвестно куда, но ты-то, блять, должна уже осознавать, какая ответственность на тебе лежит.       И что бы ты делала, если бы тебя привезли не на этот сраный остров, а в подпольный морг для трансплантации органов?       Сохи молча переглядывается с 120, и они вместе делают несколько робких, тихих и аккуратных шагов вперёд, чтобы увидеть, как 149, держа девочку в объятиях, слегка покачивается из стороны в сторону и гладит её по волосам неспешно, мягко, по-матерински.       И шепчет успокаивающие слова ей в волосы, пытаясь выжечь из неё тревогу.       Сохи, следя за этим, горько усмехается: мама больше никогда так её не обнимет.       В основной зал они возвращаются минут через десять и тут же рассыпаются в стороны, расползаются по койкам.       Но Сохи идёт не к своей.       Проталкивается сквозь внутренние барьеры и сгустившийся в комнате мрак, чтобы тихо присесть на край кровати Намгю.       Эмоции в ней ещё бурлят, но какая-то невероятно сильная потребность в его тепле, взыгравшая в ней то ли после увиденного в уборной, то ли после осознания своей неправоты, сама привела её сюда.       Она просто хочет...       Да много чего она хочет.       Но прямо сейчас — просто ощутить Гю рядом, и убедиться, что, несмотря на всё произошедшее между ними дерьмо, одного ласкового прикосновения достаточно, чтобы их конфликт сошёл на нет под давлением тёплых чувств.       — Намгю, — она зовёт его тихо и почти ласково — голос слегка срывается, дребезжит от внезапно вставшего поперёк горла кома, и трогает пальцами его плечо.       От уверенного, насмешливого «я не хочу с тобой спать» до тихого, почти что умоляющего «обними меня» — не больше двух часов по внутренним ощущениям.       Сохи мягко трёт горло, надеясь избавится от кома или размягчить его, и снова зовёт брата.       Затем — ещё раз.       И ещё.       Пока мозг внезапно не пронзает совершенно обескураживающая, выбивающая весь воздух из лёгких мысль: он спит.       Намгю, блять, просто спит.       Сладко, глубоко, расслабленно развалившись на кровати и подмяв под щёку подушку.       Спит, пока она трясётся от нервов и изводит себя чувством вины. Пока без устали крутит в голове его слова и мучается от сдавливающих грудь переживаний.       Козлина!       Злость в ней вскипает с такой силой, что она всерьёз задумывается столкнуть его с койки, потому что, ну...       Какого хера он вообще спит?!       Сохи собирается толкнуть брата, чтобы высказать ему эту охуительную претензию, но он просыпается раньше, чем она успевает это сделать или завестись ещё сильнее от звука его мирного сопения.       — Сохи? — Гю сонно щурит глаза, медленно моргает, пытаясь разобрать её силуэт в сгустившейся полутьме. Вероятно, свет, исходящий от свиньи-копилки, к середине ночи всё-таки выключают. — Что ты тут делаешь?       — Думаю.       — О чём?       — Придушить тебя сейчас или завтра.       — Если ляшками, то можно и сейчас, — Намгю хрипло и весело усмехается, переворачиваясь на спину.       Сохи пытается прикинуть, спустится ли она на нижний уровень ада по Данте, если придушит этого сучёныша.       Юн сидит неподвижно на краю кровати, задумчивая и раздражённая, и Гю, наблюдающий за ней из-под полуопущенных век, не собирается тянуть сестру в койку и облегчать ей задачу.       Захочет — ляжет.       Не захочет — гордо потопает к своей постели, и он не будет её останавливать.       Потому что заебался за ней постоянно бегать.       Он кладёт одну руку под голову, вторую запускает под футболку и скребёт короткими ногтями бок. Ткань собирается на его запястье, оголяет полоску светлой кожи и совсем чуть-чуть — выглядывающую из-под резинки штанов чёрную линию боксеров.       Сохи прикипает взглядом к телу Гю на несколько секунд, а затем пихает его ладонью в предплечье.       — Двигайся.       И ложится рядом. Не спиной, а лицом.       Намгю улыбается ей искренне, пусть и не без лёгкого самодовольства, застывшего в приподнятых уголках губ. Он сдвигается к краю, рассеянно наблюдая за тем, как сестра ворочается, устраиваясь на его вытянутой руке и укрывая их обоих пледом.       Она до сих пор напряжена, раздражена и обижена — Гю это видит по её нахмуренными бровями и слышит по громкому сопению, но само понимание, что его и их отношения Сохи поставила на первое место и задвинула подальше свою гордость, так приятно греет грудину, что становится невозможно хорошо.       Хотя то, что она обижена, Гю в каком-то смысле даже забавляет.              Если кто-то и должен здесь обижаться, то это он.       И где-то внутри это отвратное чувство всё ещё давит и ворочается, возможно, взыграет в нём завтра или в ответ на очередной финт Сохи, но сейчас оно полностью капитулирует перед волной нежности, накрывающей его с головой и посылающей тёплые импульсы в ладони.       Намгю забирается пальцами под футболку сестры, гладит талию, поясницу, разгоняя крупные мурашки по её замёрзшему и изголодавшемуся по прикосновениям телу. Ведёт рукой к рёбрам, после — к лопаткам, скрытым за широкой полоской спортивного лифчика.       И вздрагивает.       Резко, от пронзившего его живот холода.       — Что ж у тебя руки такие холодные, а? — шипит Намгю, пока Сохи скользит ледяными пальцами выше и уводит одну ладонь к спине, невольно заставляя его напрячься и выгнуться в пояснице.       Ощущения такие, что не передать — будто под футболку засунули пару кубиков льда и кожу тут же ошпарило холодом.       — Это чтобы ты не расслаблялся, — на контрасте с ползущими по телу небольшими ладонями шёпот Юн, разбивающийся о его ключицы, кажется почти обжигающим.       На смену ему быстро приходят губы.       Сохи прижимается своим мягким ртом к косточкам над воротом футболки с такой обезаруживающей нежностью, что Намгю на мгновение теряется в пространстве. А потом шумно выдыхает, когда следующий поцелуй ласкает его горло.       Горячий язык касается кожи всего на секунду, но этого простого прикосновения достаточно, чтобы заставить Намгю подавиться собственным скулежом.       Блять.       Раскрутить его на секс для Сохи как нехуй делать — Намгю никогда ничего не мог поделать с тем, что эта женщина мгновенно заставляла его возбудиться. Словно при рождении помимо прочего ей выдали ещё документы на владение его членом, и она этой привилегией всегда бессовестно пользовалась.       Юн снова касается его шеи поцелуем. Не развязным, но коротким и влажным, пока пальцы любовно гладят его родинку на седьмом позвонке.       Гю шумно выдыхает.       Пиздец, котёнок.       Сначала шлёшь меня нахуй, а потом сама лезешь. Как с тобой жить-то вообще, а?       Намгю гладит её в ответ слабыми руками — спать, как на зло, хочется так, что сознание плывёт и всё его существо мгновениями замирает.       Если бы ты пришла хотя бы на часок раньше, клянусь, я бы выебал тебя прямо на этой койке. И похуй на тех, кто был бы этим недоволен.       Он шумно дышит, пока Сохи продолжает покрывать его шею тягучими и неторопливыми поцелуями. Футболки от их движений давно задрались, и Намгю теснее придвигает к себе сестру, чтобы прижаться своим голым животом к её.       Прикосновение кожа к коже ощущаются невероятно, просто неебически хорошо.       — Что, уже не хочется скинуть меня с верхотура? — шепчет Гю, ожидая, что Сохи остановится и замрёт в его руках. Но она продолжает прижиматься губами к горячей коже, наслаждаясь его шумным дыханием и пропитываясь теплом, от которого так старательно бежала целый месяц.       — Нет, не хочется, — пальцы Сохи движутся вдоль позвоночника и Намгю отзеркаливает её прикосновение. Новый влажный поцелуй снова опаляет шею. — Теперь я думаю просто перегрызть тебе горло.       Намгю тихо смеётся.       Сука, как же он её любит.       Гю обхватывает её лицо пальцами, давит средним под линию челюсти, заставляя поднять голову, и целует.       Сначала мягко жмётся ртом, на пробу, потом перехватывает её нижнюю губу, касается кончиком языка.       Юн отвечает ему мгновенно.       Ссора, произошедшая между ними, растворяется в памяти, как разбавленное водой акварельное пятно — от неё не остаётся ничего, кроме эмоциональных разводов, размазанных по сознанию и перекрытых тёплыми прикосновениями.       Намгю хочется продлить это мгновение, больше насладиться близостью Сохи, но он чувствует, как его начинает вырубать. Движения губ становятся слабыми и механическими, сознание появляется и пропадает вспышками, и Юн, чувствуя это, тоже снижает градус накала.       — Иди ко мне, — шепчет Намгю влажными губами, когда ложится на спину.       Последнее, что он помнит перед тем, как уснуть, — это как закинул на себя ногу сестры и прижался тёплым ртом к её лбу.