Зажмурься и умри

      — Ещё одна?.. — тянет Гю, вглядываясь в глаза сестры. — Ты уверена?       — Я не знаю...       От потерянного взгляда Сохи внутренности Намгю сжимаются — неприятное, острое предчувствие ощущается перекатывающейся в животе галькой. Подозрения вспыхивают сразу же, и увеличиваются, разрастаются, давят, как опухоль на мозг, стоит Юн на мгновение прервать зрительный контакт и отвести глаза в сторону других коек.       Гю знает, что означает этот её маленький жест слабости.       И поэтому наклоняется к ней ближе, прищуривается, понижает голос, чтобы под давлением пристального внимания и жара его тела она сдалась и откинула в сторону совершенно ненужные сейчас эмоции. Гордость, привычка скрытничать, обида — всё это в контексте пиздеца, в котором они оказались, было крайне неуместно, и Намгю надеется, что сестра тоже это понимает.       — Чего я не знаю? — спокойно, почти прохладно интересуется он, забивая своё раздражение как можно глубже в глотку, чтобы случайно не пройтись лезвием вопроса по натянутым нервам Сохи и не срезать последние узелки её самоконтроля.       Юн, слыша его голос, только больше напрягается.       Намгю не спрашивает «я чего-то не знаю?», он ставит вопрос ребром и заводит её в тупик. Но Сохи не чувствует от этого особого дискомфорта. Она обхватывает пальцами своё тоненькое кольцо на мизинце левой руки и крутит его, стягивает до ногтя и надевает обратно.       Нервничает.       Определённо нервничает, хотя и сама толком не знает, почему.       Правда об угрозах всё равно бы всплыла в самое ближайшее время — Юн не из тех, кто может годами носить в себе страх. Она бы рассказала Намгю всё буквально на днях, потому что только необходимость ехать на эту чёртову игру отложила это решение в дальний ящик.       Сохи снова встречается глазами с братом. Тёмные, глубокие, с расширенными зрачками, они затягивают её как топь, пронизывают всё существо сильнейшей слабостью, снова поднимают со дна пепел сожжённых чувств.       Юн ощущает, как навязанное отвращение расползается под давлением нахлынувших эмоций и желания поделиться прожитым страхом. А ещё — как сгустившийся между ними воздух заставляет тело наполниться знакомым напряжением.       — Несколько дней назад мне прислали смс с угрозами, — тихо говорит Сохи и снова ненадолго замолкает, словно воспоминания причиняют ей физическую боль. — Угрожали расправой над мамой...       Её слова на короткое мгновение перекрывают Гю кислород, стягиваются вокруг глотки тугой петлёй.       Намгю слушает сестру внимательно и молча, следит за эмоциями на её лице и не замечает, как тянется ладонью к её дальнему боку. Кладёт руку поверх футболки, ощущая сквозь тонкую ткань тепло её кожи, и этим окончательно забивает на все их договорённости. Никчёмные попытки укротить, связать их притяжение тугими верёвками самонавязанных запретов и без ужасных декораций имели мало шансов на успех, а теперь, в этом аду, казались просто ненужными.       Сохи, конечно, была об этом другого мнения, но пока в ней снова не взыграли прошлые обиды и гордость, она принимает все его прикосновения с большой охотой и нулевым недовольством.       Обуреваемая переживаниями и нервами, Юн не задумывается ни о чём другом, и просто цепляется за его тепло, как за якорь, не позволяющий утонуть ей в пучине страха и подбирающегося отчаяния. Потому что вспоминать эти угрозы ей всё ещё было тяжело.       Намгю, дослушав подробный рассказ, нехотя отстраняется. Прижимается лопатками к чёрным перекладинам, проводит рукой по лицу, собирая усталость и осевшее на веки беспокойство.       — Пиздец, — выплёвывает в пустоту, обозначая и свою реакцию на произошедшее, и описывая ситуацию, в которой они оказались. Он давит пальцами на уголки рта, стягивает их вниз, а потом с нажимом проводит по нижней губе, собирая её на одну сторону.       Пиздец — одно слово, в которое хорошо укладывалась их жизнь в последние полгода.       Долги и кредиты у них были и до этого, но в финансовой канаве они оказались всего полгода назад и, сколько бы ни пытались, выбраться из неё не могли. Они барахтались, пытались крутиться, но всё это было похоже на борьбу слепых котят с хозяйской рукой, топящей их в луже — такой же бесполезной и заведомо проигрышной.       За те шесть с половиной месяцев случалось разное. Угрозы, звонки, напрягающие бумажные и электронные письма, смс, визиты коллекторов на рабочие места и ещё уйму похожих эпизодов, но того, что произошло на днях — никогда.       Да, дилеры ломали Намгю рёбра, коллекторы не раз разбивали ему нос и как-то устроили Сохи адреналиновую экскурсию по Йонсану, но они никогда не трогали родственников.       Гю надеялся, что так это и останется, и внимание всех этих организаций не перекинется на семейный круг, но... Но сейчас понимает, насколько глупой и абсолютно инфантильной была эта идиотская надежда.       Всем этим людям нужны были деньги, а из кого они будут их выбивать, не так уж и важно.       Это простое понимание пробивается сквозь завесу химической эйфории, всё ещё растекающейся сладковатым, мягким туманом в его голове, и ударяет так же оглушающе-сильно, как и осознание, что завтра, а, с большой долей вероятности, и послезавтра, Сохи будет рисковать своей жизнью.       Потому что решение, о котором они ещё не говорили и на котором не сошлись, уже можно было пощупать — оно отбивало учащённым ритм в жилке на шее и пульсировала под кожей запястий.       — Этот тот долг, который продал банк? — Намгю интересуется не за тем, чтобы разделить их с Сохи кредиты на чёткое «моё и твоё», а чтобы просто заполнить образовавшуюся между ними невыносимую тишину. Тишину, в которой даже его поддёрнутое таблетками сознание не могло справиться с тем обрушившимся на него чувством вины и страхом за жизнь сестры.       Булькающим в горле пульсом, пронизывающим бледные пальцы нервами, заставляющими их слегка подрагивать.       Намгю был мразью. И за свою маленькую никчёмную жизнь, часть которой потратил на приходы, поиски этих приходов и ломку от их отсутствия, сделал мало чего хорошего. Но даже при таком раскладе и эгоистичного подхода к жизни, последнее, чего он хотел — утягивать Сохи с собой на дно.       Но он уже это делал.       Неоднократно.       Первый раз — когда начал употреблять и потерял себя в гонке за лёгким эндорфином, вынуждая сестру, которая не могла его бросить, раз за разом вытаскивать его из этого дерьма. Второй — когда попросил её быть поручителем; третий, завершающий, — когда позволил ей взять кредит на погашение другого кредита.       А теперь место, в котором Юн оказалась по его вине, будто подводило черту под его характеристикой.       Намгю был мразью. И сейчас это было чем-то действительно неопровержимым.       Но, даже будучи прогнившим насквозь, он хотел сберечь Сохи.       Она — это всё, что у него есть.       И если её не станет, то...       — Да, тот кредит, который я брала на папино лечение, — тихо говорит Сохи, вырывая его из тягостных мрачных мыслей, внезапно ударивших в голову и на мучительное мгновение развеявших расслабляющий наркотический дурман. Юн выдыхает скопившееся внутри напряжение, устало и обречённо, и этот звук ложится на грудь Гю многотонной плитой вины и удручающего осознания неизбежности продолжения игр.       Он снова трёт веки пальцами, сильно давит на уголки глаз, будто это поможет ему избавиться от прошивших тело нервов и заставит наркотик пустить второй виток сладкого забытья.       Почему всё именно так?       Почему, блять, из всех возможных мест на этой сраной планете мы с тобой встретились именно здесь, Сохи?       И выхода отсюда только два: с деньгами, сквозь смерти, или вперёд ногами.       Блять-блять-блять.       Ну что за срань!       Намгю вздыхает, трёт, заламывает пальцы, крутит кольца, стараясь вдавить подушечки в резные узоры на них до ощутимого дискомфорта.       — Почему ты мне не сказала? — интересуется, но без намёка на острую претензию в голосе. — Мы же созванивались тогда. Почему не сказала, что произошло?       Сохи пристыженно отводит взгляд в сторону и ведёт плечом назад. В этом ломком движении скрывается неловкость и понимание собственных импульсивных решений.       — Я была зла на тебя. Очень зла и обижена, — признаётся она честно, не видя абсолютно никакого смысла скрывать от брата правду. В конце концов, думать головой — это не про них. Они, может, и были сообразительными и научились вертеться в жизни, но эмоции и слабости всегда в них превалировали. — Когда услышала, что ты в клубе не по работе, мне будто мозг отключило.       Намгю усмехается, уголок его рта тянется вверх и вспарывает щёку. Он тогда тоже был зол на неё, только совершенно по другим причинам.       И если бы знал, что в это время Сохи переживала, то приехал бы к ней сразу же. Сорвался бы, не задумываясь, и, может...       Может, тогда бы смог повлиять на неё, выжечь из Юн мысли звонить по подозрительным номерам или, того лучше, просто спалить сраную визитку...       И тогда бы она сейчас не сидела рядом, полная страха за их жизни, вынужденная вопреки всему продолжать игры.       Пиздец, котёнок, у нас было бы гораздо меньше проблем, если бы ты научилась доносить мысли через рот и не скрывать от меня подобное.       А ещё меньше, если бы я хоть иногда пользовался мозгом.       Намгю переводит взгляд с ладоней Сохи на кусок экрана, виднеющегося из-за коек. Цифры на нём ещё не сменились, сумма выигрыша оставалась неизвестной, но, даже не зная точных данных, Гю мог с уверенностью сказать, что им этого было недостаточно. Чтобы выбраться из ямы, в которую он их загнал, им требуется полмиллиарда вон.       А во второй игре умерло слишком мало людей — денег едва наберётся на погашение процентов.       — Наберём полмиллиарда на двоих и будем голосовать «против», — предложенное им решение витало в воздухе с начала их разговора, и Гю просто оформил его в слова. — Согласна?       Он поворачивает к сестре голову, чтобы взглянуть ей в глаза и снова потеряться в мягких бликах на карих радужках. Юн согласно кивает.       Полмиллиарда на двоих — это самый правильный и самый оптимальный вариант.       Но почему-то от осознания принятого решения, от этого обрисованного плана, Гю легче не становится.       Многотонная плита вины не сдвигается с места, и всё так же давит ему на грудь вместе со страхом за её жизнь; понимание собственных проёбов грубо ввинчивается в виски.       Сохи чувствует его эмоции кожей, видит их на дне его расширенных зрачков, и не может сопротивляться собственным чувствам и этим затягивающим безднам напротив. Она аккуратно касается пальцев брата своими и привлекает внимание обжигающим холодом, когда ведёт подушечками по его фалангам.       Намгю хватается за её ладонь сразу, лишь бы выбраться из болота самоистязания и почувствовать под ногами опору. Поудобнее перехватывает её аккуратную руку в своей, сжимает, гладит большим пальцем маленькие костяшки.       — Всё будет хорошо. Вместе мы справимся... — тихо говорит Юн, и слова её расползаются в груди Намгю ответной признательностью, смешанной с трогательной, тёплой нежностью.       Он подносит их сцепленные ладони к лицу и целует кончики её пальцев. Прикрывает глаза, прижимается горячими губами к ледяной коже, на мгновение позволяя себе забыть, что за пределами этого прикосновения существует серый и убогий мир.       Мир, в котором ему не хочется возвращаться, но приходится, насильно вытягивая себя из маленького дурмана, навеянного чувствами и всё ещё присутствующей в его организме химией.       — Вместе... — тихо повторяет Гю, опуская их ладони обратно, в расстояние между ними, на смятые простыни. Большим пальцем продолжая чертить короткие линии на её коже.       Так, молча держась за руки, они сидят вплоть до прихода рабочих. Потом им приходится стечь с койки вниз, к толпе людей, идущих на свет зависшей под потолком копилки, чтобы принять участие в скором голосовании.       — ...во второй игре выбыло 110 игроков, призовой фонд сейчас составляет 20,1 миллиарда вон. Призовой фонд на каждого из оставшихся 255 игроков составляет 78 823 930 вон, — искажённый голос охранника, всё ещё ассоциирующийся у Сохи с надзирателем в аляповатом костюме, звучит как приговор.       Умерло больше сотни человек, а денег всё ещё остро не хватает. Юн понимает, что это чревато не только продолжением игры, но и планомерно растущей в обществе жестокостью — пройдут сутки-двое, и люди начнут активно подставлять друг друга на играх, — если организаторы для пущего веселья не подбросят им возможность убивать и в свободное время, — лишь бы в копилку прибыло ещё несколько миллионов хрустящих банкнот.       Люди перестают быть людьми и становятся цифрами.       На прикреплённых к кофтам тканевых табличках, на табло, и там, внутри огромной пластиковой свиньи, на сложенных, стянутыми бандерольной лентой купюрах.       От этого осознания становилось гадко. От понимания, что они с Гю тоже всего лишь цифры в этом месте, становилось по-настоящему жутко.       Намгю откололся от неё несколько минут назад. Ушёл к Таносу и команде, чтобы разузнать об их планах на предстоящее голосование, а она осталась на месте, среди безликой толпы и недовольных возгласов, в который раз требующих пересчитать деньги хорошенько; среди всхлипов и вздохов отчаяния — туда, тихим шорохом, слетевшим с сухих губ, затесался и её выдох.       В одиночестве Юн чувствовала себя не очень комфортно. Если совсем уж откровенно — то хреново, до вернувшегося в позвоночник напряжения и сумбурных, спутанных мыслей, посеянными сомнением и начавшимся голосованием.       Она не хотела жать на «кружок», не хотела снова играть и рисковать их с братом жизнями, но... не видела иного варианта.       Там, на свободе, сейчас было не менее страшно. Этот страх не такой сконцентрированный, как в этих стенах, и им, быть может, действительно удастся глотнуть свежего, свободного воздуха, прежде чем жизнь снова превратится в ад, сотканный из звонков, угроз, отчаяния и страха расправы над близкими.       Что они будут делать, когда придётся снова платить по счетам?       А если у отца возникнет вторичная катаракта?       А если дилеры снова сломают рёбра Намгю, и на этот раз — в крошево, что они будут делать?       Многочисленные «а если» утягивают Сохи на дно отчаяния. Она тонет в этом, уставившись пустым взглядом в сторону, снова и снова приходя к одному и тому же гадкому, неутешительному выводу: у них с Гю просто нет другого выбора.       Других вариантов, как выйти из ситуации, в которой они увязли, просто не существует.       Намгю возвращается к Сохи волной тепла, приятно обдающей лопатки.       Он пришёл к ней сразу, как только убедился, что Минсу и Гёнсу проголосуют «за» продолжение игр — с Таносом всё итак было понятно, да и сучка-Сэми тоже не выражала рьяного недовольства по поводу командной игры под «синими флагами».       Гю плавно скользит ладонью по боку Юн, отодвигая в сторону полы распахнутой кофты, и чуть сжимает пальцы на её талии, чтобы явственнее ощутить тепло кожи.       — Не передумала? — мягким, горячим шёпотом на ухо, чтобы одновременно отвлечь и согреть её, укрыть волной приятной физической близости от студёных вод отчаяния, в которые Юн успела провалиться за несколько минут его отсутствия.       Он прижимается к ней ближе ненамеренно — траекторию его движений диктуют импульсы неукротимого желания, но, отслеживая свои действия, Гю не намеревается их контролировать и сдавать назад.       Намгю, в конце концов, нуждается в её тепле не меньше, чем она в его.       А ещё он соскучился.       Они месяц друг друга не касались, и жажда восполнить пробел заставляла его хвататься за каждую подходящую возможность.       — Нет, а ты? — тихо спрашивает Сохи, не сдвигаясь ни на шаг в сторону — она стоит неподвижно, искреннее наслаждаясь родным теплом, призывающим к спокойствию, и только кладёт руку поверх большой ладони брата, съехавшей чуть ближе к её животу.       — Нет, — вздыхает Намгю и шевелит дыханием крашенные прядки у её уха. Его ответ кажется простым и лёгким, будто за ним не скрывается ворох сомнений, сотрясающих череп.       Гю трётся о висок Сохи — чертит кончиком носа короткую, едва ощутимую линию во внезапно взыгравшей потребности по-кошачьи приластиться к ней.       А потом, повинуясь какому-то внутреннему ощущению, поднимает голову и поворачивает её в сторону, сталкиваясь взглядом с наблюдающим за ними человеком.       Сэми стояла шагах в двадцать от них, но прекрасно всё видела. Лицо её — отвратительно-наглое, даже высокомерное, местами грубо высеченное, как у нескладного подростка, искажает едва заметная гримаса искреннего удивления. Она смотрит ему в глаза, не скрываясь. Прищурившись, словно пытаясь разобрать на составляющие их с Сохи движения.       И, судя по тому, как едва заметно дёрнулась её верхняя губа в неосознанном отвращении, она сделала правильные выводы насчёт их прижатых друг к другу тел.       Намгю это бесит.       Настолько, что он бы без зазрения совести подставил бы её под удар в следующей игре.       Но на её мнение ему откровенно насрать.       Ищет ли она оправдания увиденному, сомневается в собственных выводах, испытывает омерзение или что-то ещё — совершенно похуй.       Намгю раздражённо ведёт челюстью, а потом одной рукой обнимает Сохи за плечи. Прижимает предплечье к тонким ключицам, лопатки Юн — к своей груди, так близко, насколько это вообще возможно.       Пока кто-то рядом нерешительно выходит к трибуне, шаркая прорезиненной подошвой обуви по полу, Намгю целует сестру в тёплый затылок. После — прижимается щекой к её макушке и полностью погружается в наблюдение за меняющимися цифрами на экране плазмы.       «Кружочки» лидируют на три голоса.