Зажмурься и умри

      28 октября 2024.       Пальцы дрожат. Телефон в руках ощущается куском холодного металла, девайсом, под обшивкой которого — бомба замедленного действия, что сдетонирует сразу же, как только Сохи откроет входящее сообщение.       Головой, той частью мозга, отвечающей за рациональное мышление, она понимает: это просто очередная провокация, очередная попытка подмять её нервы мощной волной тревоги. Банки делали так и до этого, а с тех пор, как часть долгов продали крайне сомнительным коллекторским агентствам, угрозы и частые звонки стали неотъемлемой частью её жизни.       А сердцем, тем беспокойно бьющимся в груди куском окровавленной плоти, Сохи просто боится. Это ощущение затуманивает разум и практически дотла сжигает всю рациональность к хренам собачьим, оставляя только дрожь в кистях и привкус отчаяния в пересохшем рту.       Юн жмёт на экран. Быстро, чтобы не дать себе передумать, открывает входящие сообщения, а потом замирает.       Её не окатывает ледяной водой — её просто швыряют со всей силы в ледяную океанскую пучину, где холод парализует конечности, и весь окружающий мир на мгновение перестаёт существовать.       Сохи зажмуривается.       Картинка сползает с двух сторон, гаснет одним щелчком, как экран старого телевизора.       Вокруг — ничего, внутри — только бешено колотящееся сердце и шум крови в ушах.       Когда Юн снова смотрит на экран телефона, то продолжает совершенно по-глупому надеяться, что если она сейчас ещё раз закроет и откроет глаза, то входящее сообщение исчезнет или по крайней мере сменится на что-то иное.       Она моргает, но ничего не происходит. Тревога не исчезает, ситуация не меняется, на экране смартфона — фотография её матери на рабочем месте. Сделанная исподтишка, со смазанными из-за движений людьми.       Под ней — подпись: «Твоя мама хорошо себя чувствует?».       Сохи скользит взглядом по строчкам раз за разом, будто пытается найти в них иной, более мягкий смысл, а когда до неё окончательно доходит, что там нет ничего, кроме бесчеловечной и расчётливой угрозы, её бросает в неконтролируемую дрожь.       Она поднимает к потолку влажные глаза, пытаясь в тёмных, витиеватых трещинах, ползущих по поверхности, найти хоть какое-то спокойствие, хоть какую-то рациональную мысль, способную удержать её на плаву. Но на потолке нет ничего, а на экране телефона — новое сообщение, пускающее крупную дрожь по напряжённому хребту.       «Если не внесёшь 30% до конца следующего месяца, привет госпоже Юн Ёнджин в следующий раз мы передадим лично».       Неизвестный номер.       Сохи блокирует экран, кидает мобильный рядом с собой на кровать и трёт двумя пальцами висок. Подушечки неприятно скользят по влажной холодной коже, какие-то здравые, рациональные мысли в голову не то что не приходят — они там не формируются, умирают в зародыше, отравленные убийственной дозой волнения.       Юн берёт телефон, быстро среди контактов набирает номер матери.       Два гудка, сброс вызова.       Два гудка, сброс вызова.       Сообщение помечается в мессенджере одной серой галочкой.       Отправленное, но не дошедшее до адресата.       Два гудка, снова сброс вызова, подводящий её к точке кипения.       Юн набирает номер отца, но ничего, кроме длинных гудков, повторяющихся по кругу целых три раза, не слышит. В это время она, зажав мобильный между плечом и ухом, натягивает на себя спортивные штаны, сверху — первое попавшееся худи.       В метро Сохи практически влетает. Грубо расталкивает локтями потных мерзких людей, пробивается к началу вагона и вжимается лопатками в стену.       Не бросает попытки дозвониться до отца, повторяя про себя, как мантру, что он возвращается домой только к десяти вечера и сейчас, вероятно, либо в таком же вагоне метро с выкрученным на минимум звуком, либо всё ещё на работе.       Сохи особо не следит ни за временем, ни за дорогой, и всё проносится мимо неё. Всё, кроме собственных мыслей, назойливых, ужасных, удушающих, как желание набрать номер Намгю, потому что волнение за него смешивается с сильнейшей потребностью найти хоть какую-то опору в звуке его голоса.       Юн нажимает «вызов», вместе с толпой выплывая из душного плена метрополитена в уличную прохладу Кымчхона. Родной район встречает её неприветливым порывом осеннего ветра и тусклыми фонарями в переходах, существующих, кажется, лишь для того, чтобы придавать этим узеньким дорожкам между домами пугающего флёра, липнущего к коже ворохом ужасных фантазий.       В телефоне — ничего.       Долгие гудки, превращающие время бесполезных попыток дозвониться в вязкую субстанцию, а её нервы — в мелкое крошево. От истерики её отделяет разве что бьющее в виски желание убедиться, что с родителями всё в порядке, а потом...       Она снова набирает Намгю.       Пожалуйста, родной, возьми трубку.       Я умоляю тебя, ответь на звонок.       Мне нужно тебя услышать.       Сохи спотыкается о брошенным кем-то велосипед, матерится, набирает брата ещё раз.       Достань ты уже руки из задницы и ответь мне!       — Возьми трубку, козлина.       Возьми-возьми-возьми...       — Сохи?       Юн расслабленно выдыхает, сглатывает вязкую слюну и вместе с ней часть переживаний. Голос Намгю прозвучал в динамике нечётко и смазано, но и этого было достаточно, чтобы в груди разлилось знакомое тепло. И только шум на фоне Гю, сотканный из музыкальных басов и людских голосов, неприятно опаляет рёбра.       Робкая и неприятная догадка ввинчивается в виски.       — Ты где?       — В клубе, на Итэвоне.       — Работаешь?       — Нет.       Сохи замолкает. Впереди она видит родительский дом, объятый вечерней тьмой. В окнах по-уютному горит свет, а у неё внутри горят лёгкие от вспыхнувшей злости. Юн, ещё минуту назад переживавшая о безопасности брата, внезапно чувствует острую потребность как максимум сдавить руки на его шее, как минимум — послать его нахуй.       Потому что пока эта сволочь спокойно развлекается на Итэвоне, она бежит сломя голову к родителям – страх за них буквально перекрывает ей дыхание. Он стягивает глотку так сильно, что лишает возможности говорить.       — Сохи? Ты слышишь меня, Сохи? Погоди, я сейчас... — Намгю, не отключаясь, замолкает, и, по-видимому, пробирается сквозь толпу на улицу, потому что минуты через две шуршания и дыхания в динамике, снова раздаётся его серьёзный голос. — Ты ещё здесь? Сохи?       Она молчит, идёт дальше, вымещая злость на корпусе телефона, который сжимает холодными пальцами так сильно, что, кажется, сломает его к хренам прямо сейчас.       — Что-то случилось? Где ты сейчас? Я подъеду...       Шум ветра говорит с Намгю вместо неё. Он продолжает звать её по имени, а Сохи, дойдя до своего дома, просто завершает звонок.       Молча сбрасывает, зажимает кнопку на боковой панели и выключает телефон.       Оставляет брата теряться в догадках о причинах её внезапного звонка и медленно, планомерно раскручивать мысль дальше, скальпелем тревоги разрезая себе внутренности наживую.       А сама подходит к крыльцу нерешительно, как гость, и точно так же жмёт на звонок. Его трель расползается по дому, и этот знакомый звук ошпаривает сердце нестерпимой тоской.       — Кто там?       — Мам, это я.       В образовавшейся тишине исчезают звуки. В неё, как в чёрную дыру, падают гулкие удары её уставшего сердца.       Сохи знает, что ей не откроют.       Ещё идя сюда, она знала, что её не впустят даже на порог, но...       Почему же, блять, это знание никак не спасает от боли?       Разрушающей, разъедающей изнутри, будто ткани сердца расползаются под воздействием серной кислоты.       Юн чувствует, как ей физически становится тяжело дышать, но, слыша, как мать за дверью шаркает тапочками и делает шаг в сторону, шаг от неё, заставляет себя проглотить ком в глотке и остановить её просьбой.       Крайне неубедительной, ломкой, сказанной сбивчивым шёпотом.       — Мама, постой-постой-постой, пожалуйста, — последнее слово Сохи тянет практически плача, прижимаясь лбом к двери. Она бы прикоснулась к матери, обняла её, спряталась в тепле и приятном, пряном запахе её духов, пропитавших горячую кожу на шее, так же, как в детстве, но… Но между ними стена. Из терпкого разочарования, которое навсегда с ними останется. — Послушай меня, ты только послушай, я прошу.       — Уходи, Сохи.       — Я уйду. Я уйду, ты только... выслушай меня, — голос снова срывается на задушенный шёпот, на отчаянную мольбу. — Не уходи.       Мать ей не отвечает. Но и не уходит, замерев за дверью и давая шанс высказаться. Крошечный, длиною в пару минут её стоического терпения, — как подачка, брошенная с жалостью. Сохи рвано выдыхает, трёт висок холодными пальцами, пытаясь собраться с мыслями и как-то сформулировать осевшее на кончике языка предостережение.       — Мам, если... — слова путаются, страх стискивает горло очередным слезливым приступом. — Мам, если с тобой или папой как-то попытаются связаться коллекторы, если придут к вам домой или на работу, то сразу звони мне, хорошо? Мне или Намгю, ладно? Сразу.       Снова образовавшаяся тишина между ними угнетает. Она ложится на плечи не мягкой вуалью, а тяжёлой бетонной плитой, грозящей раздробить кости в крошево.       — Сохи, — Юн подаётся навстречу материнскому голосу, вжимается виском в дверь в неукротимом желании быть ближе, — если в тебе остались ещё хоть капли совести и уважения к нам, то разберись со своими проблемами самостоятельно. Не втягивай нас с отцом в это. Дай нам спокойно пожить.       Юн приходится приложить усилия, чтобы не заплакать прямо сейчас. В ситуацию, в которой они оказались, она завела их самостоятельно — это был факт, простой и уничтожающий. Реальности, где она была единственной любимой дочерью и могла в любой момент времени прийти в отчий дом и получить тепло и поддержку, больше не существовало.       И теперь на руках у неё были только осколки прошлого.       — Мам, у вас всё хорошо?       — У нас всё хорошо, — мать делает паузу, но лишь затем, чтобы одной просьбой столкнуть Юн с порога этого дома. — Уходи, Сохи.       И Сохи уходит. Отшатывается на ватных ногах, выходит во двор, спускается чуть ниже по улице и обессиленно садится возле фонарного столба прямо на асфальт. Шарит по домам напротив потерянным взглядом, и больше не сдерживается — плачет, захлёбываясь слезами, закрывая лицо ладонями и утыкаясь лбом в колени.       В последний раз на душе было так гадко и пусто, когда она увидела Намгю, ширяющегося в вену.       Омерзительная была картина.       Страшная.       Приходящая ей в кошмарах до сих пор, хотя с того момента прошло больше двух лет.       И вот — опять. В груди снова разрастается нестерпимая боль, которую нельзя ни выковырять, ни вырезать, — она сидит там и сжирает изнутри, как паразит, питающийся эмоциями и мягкими тканями.       Но хуже этого было только чёткое осознание собственных проёбов.       Это она всё разрушила.       Скомкала и выбросила всё что могла, как ненужный лист бумаги.       Сохи не знает, сколько времени проводит вот так, сидя на земле, обнимая себя руками и блуждая пустым взглядом по знакомым постройкам. Она встаёт только когда замечает поднимающуюся по склону знакомую фигуру. Подбирается, трёт лицо ладонями, чтобы придать ему более нормальный вид и избавиться от ощущения маски, в которую ветер давно стянул влажную кожу.       Своего отца, Юн Хёнджуна, Сохи встречает объятиями. Тёплыми, крепкими, длинными, будто видит его в последний раз в своей жизни.       — Ну-ну, ты меня сейчас раздавишь, — тихо смеётся отец, но не отстраняется, только гладит её по спине, задевая кончики растрёпанных волос. — Ты к нам?       — Нет, пап, я уже ухожу.       — Только пришла и уже убегаешь?       — Мы с мамой часа два проговорили, а мне с утра на работу — поэтому я побежала...       — Постой, — отец мягко обнимает пальцами её локоть и заставляет развернуться к себе лицом. Свет фонаря падает на её лицо и высвечивает покрасневшие глаза и натёртые щёки. — Сохи, у тебя всё хорошо?       — Всё хорошо, — Юн кивает, спокойно, пластиково улыбается, как на работе в брендовом магазине косметики.       Но отец ей не очень верит. Он прищуривается, всматривается в её лицо, пытается уличить в лжи и всё так же держит — с родительским напором, без жестокости, только с волнением, просачивающимся в пространство между ними.       — Этот крысёныш снова что-то натворил?       — Нет, пап, — из её рта вырывается нервный смешок, — мы с Намгю практически не общаемся.       — И правильно. И правильно, дочка. Нечего тебе делать рядом с ним.       Сохи вздыхает. Ещё три года назад Юн Хёнджун хорошо относился к своему неродному племяннику, но после того как правда о его зависимости просочилась в семейный круг, его будто отключило.       Может, не сразу, может, так подействовали все эпизоды её переживаний, попыток вытащить брата из порочного наркотического круга и горьких рыданий, но с тех пор всё отношение отца к Намгю свелось к презрению. Ещё — стыду. Даже во время Чхусока, когда они все собирались в одном доме, между ними сквозило такое напряжение, что Гю старался улизнуть с праздника пораньше.       Сохи хотелось, чтобы её чувства так же моментально отрубились, как у отца.       Раз — и вся любовь превратилась в пепел.       Раз — и она больше не ведётся на горячие ладони Намгю, не желает к нему прижаться, не покрывается сладкими мурашками от звука его голоса...       Раз — и она больше в нём не нуждается.       Но правда была в том, что она не могла так отключиться. Сколько бы ни старалась, сколько бы ни бежала, ни выстраивала границы, всё равно оказывалась там же, где и всегда: в руках Намгю.       — Ладно, пап, мне уже пора.       — Забежишь к нам ещё на этой неделе?       — Если смен не прибавят, — Сохи улыбается, снова обнимает отца, мажет губами по колючей щеке. — Всё, мне правда пора. Поцелуй от меня маму.       Юн уходит, не оглядываясь. Спускается по склону, достаёт из кармана телефон, чтобы утонуть в уведомлениях.       Пятнадцать пропущенных от Намгю.       Одно сообщение от банка о переводе на счёт триста семьдесят тысяч вон.       Восемнадцать сообщений в мессенджере от Гю, два — от подруги.       «Хондэ сегодня в силе?»       Сыльги.       «Ты уснула там?»       Сыльги.       Сохи печатает сообщение о подтверждении встречи — после эмоциональной трёпки ей не хотелось возвращаться в пустую холодную квартиру, где мысли съедят её раньше, чем на улице забрезжит рассвет, — но её сбивает входящий звонок.       — Где ты? — не вопросом — требованием прямо по нервам. Сохи останавливается в проходе между домов, достаёт из рюкзака одноразку и затягивается ею, не чувствуя вкуса. Выкурила бы сигареты, но их она составила дома.       — Я была у родителей.       Намгю вздыхает, и Юн знает, что он сейчас устало трёт глаза и сжимает губы. Его, наверное, внутри слегка потрясывает от волнения, и эта мысль отзывается в ней смесью противоречивых чувств. Ей хочется успокоить его так же сильно, как и продолжить эту экзекуцию.       — У тебя что-то случилось?       Сохи ведёт плечом назад, как если бы брат стоял рядом и видел её вшитое под кожу напряжение.       — Нет.       — Точно? Сохи, если что-то случилось, скажи мн...       — У меня ничего не случилось, — холодно перебивает его Юн. — Мне просто нужны были деньги.       Намгю замолкает. Тишина между ними становится тяжёлой и дискомфортной. Но он молчит недолго, просто вздыхает в трубку.       — Я перевёл тебе немного денег. Завтра переведу ещё.       — Ладно.       А потом — снова молчание. И когда Сохи внезапно обнаруживает в себе робкие мысли продолжить диалог или, того хуже, поехать сейчас не на Хондэ, а на Итэвон, — сразу завершает разговор. Сбрасывает вызов без лишних прелюдий, втягивает в лёгкие химозный пар и лезет в галерею телефона, лишь бы заткнуть завозившуюся внутри тоску.       Нет, мне к нему не надо.       Мне к нему нельзя.       Среди прочих фотографий на глаза Сохи попадётся снимок визитки. Той самой, что дал странный мужчина после игры в ттакджи в переходе.       Она смотрит на неё минуту. Долгую, мучительную минуту, во время которой прокручивает в голове сообщения с угрозами, а потом решительно набирает восемь цифр и прикладывает мобильный к уху.       Гудки обрываются сразу.       — Я вас слушаю.       — Мне... Мне сказали позвонить по этому номеру, если я нуждаюсь в деньгах.       — Вы хотите принять участие в игре? Если да, то назовите своё имя и дату рождения...