Зажмурься и умри

      Родинки. На животе Сохи ровно четыре родинки справа от пупка. Они тянутся друг за другом нестройным рядом и вызывают назойливое желание их коснуться. Пальцами, а лучше — языком, чтобы почувствовать, как мышцы её живота приятно дрожат от откровенных прикосновений.       Намгю воскрешает в памяти фрагменты их близости не нарочно — они сами навязчиво встают перед глазами красочными, чувственными картинками, заставляя возбуждение в теле сгуститься, стечь к низу живота, снова уколоть сердце неебической потребностью чувствовать Сохи рядом.       Не просто сидеть с ней, видеть её, слышать её голос, а вжаться в неё пальцами, телом, лицом в тёплый сгиб шеи.       Снова сойти с ума от того, какой податливой и ласковой она может быть в его руках.       Намгю втягивает носом воздух и несколько нервно крутит кольца на пальцах, трёт фаланги, чтобы сбавить градус внутреннего возбуждения.       От стояка его отделяет только терпкое раздражение, смешанное с ревностью, и точащий сознание взгляд Таноса.       Направленный туда же, куда и его — на живот Сохи.       И с тлеющими на дне вмазанных глаз откровенными фантазиями.       Намгю видит, как Субонг стирает о живот Сохи зрачки, как склоняет голову вбок, прищуривается, чуть выпячивает нижнюю губу, силясь, наверное, вспомнить, видел ли он когда-нибудь эти родинки или это просто игры затуманенного наркотиками разума.       Гю почему-то уверен, что Чхве видел аккаунт Сохи. Более того — зависал там настолько часто, что в ней, обычной, без париков, маски и макияжа ловит отголоски её откровенного интернет-образа. Так могут делать только те, кто фанатично задрачивают на одни и те же видео.       Намгю, конечно, хотелось быть ближе к Таносу, но не посредством увлечения порнороликами с мастурбирующей сестрой. Будь его воля — он бы скальпелем вырезал из мозга Субонга образ Сохи и его к ней влечение, ещё зыбкое, неоформленное, но в перспективе раздражающее его донельзя.       Потому что одно дело — это фантомные образы дрочащих на неё мужиков по ту сторону экрана, существующих будто в другом мире.       И совсем другое — это реальный человек, думающий о том, как уложить Юн на лопатки.       У нормальных братьев нет бзика ревновать сестёр до желания стереть зубы в порошок то ли себе, то ли её потенциальному ёбырю, но Намгю давно перешёл все грани нормальности, и, если честно, жалел только о том, что всё проебал.       Потому что если и было что-то прекрасное в этом убогом мире, то это их с Сохи отношения. Сто раз ненормальные, аморальные, греховные, но не шедшие ни в какое сравнение с тем ущербным подобием на любовь, что транслировали люди вокруг.       Но теперь всё, что ему остаётся — это нервно сдирать тонкую кожу с губ, кусать нижнюю до тянущей боли и заламывать пальцы, чтобы подавить в себе желание врезать Субонгу.       А ещё — соскребать с костей последние остатки самообладания, потому что строить из себя хорошего брата было сродни пытке.       — Их пятеро. Вторая команда не прошла, — тянет Юн, опуская подол футболки, которым махала в попытке прогнать духоту, а потом разминает плечо, пролезая пальцами под ворот и оголяя ключицу.       И у Намгю, кажется, этого самообладания осталось всего на пару часов.       Он отворачивается, мажет рассеянным взглядом по пришедшим с игры людям и чувствует острый укол разочарования.       — Чёрт, столько людей выжило... — счётчик на плазме ещё не поменялся, но Гю и без него видел, что народу по-прежнему было много. А это значит, что выйти отсюда с достаточной суммой для погашения долгов не представлялось возможным.       Он цепляется к Минсу, чтобы хоть как-то выплеснуть своё раздражение, но за него вступается Сэми, за ней, по цепочке, — Танос.       Эта сука Сэми откровенно его раздражает. Ещё во время игры он убедился, что брать её в команду было крайне плохой идеей — быть может, она и хорошо сыграла в бисагчиги, но тянуть её дальше в компанию Гю не хотелось.       Он чувствует, что это ещё аукнется.       Хотя бы его дерьмовым настроением.       Гёнсу, прицепившийся к их компании сразу после прохождения игры, и то сидит молча и просто со скромной радостью внимает словам Таноса.       И поэтому Намгю не понимает: неужели это было так сложно — сидеть с закрытым ртом и не бесить его?..       — ...Гёнсу самый молодой, вы втроём, — Танос указывает пальцем на Гю, Юн и Минсу, — одногодки, а ты, — цветной ноготь останавливается на Сэми, — ты их старше. Так что давай, обратись к ней на «вы».       Намгю нервно смеётся — этот ломкий звук неприятно скребёт горло, взгляд Чхве — его гордость.       Сохи смеривает безынтересным взглядом Таноса, брата, смеющуюся Сэми, и переключает своё внимание на белые стены, напоминающие ей то ли стены психиатрической клиники с этими нелепыми изображениями человеческих фигур, то ли холодные стены геенны огненной — того метафорического места, в котором они окажутся, если...       Юн не хочется об этом думать. Ни о Намгю, который сейчас плавно съезжает с темы и нарочито переводит внимание Таноса на другие вещи, ни о том, какой ад ждёт их впереди при любом раскладе.       Юн вообще не хочется ни о чём думать, поэтому она считает перепрыгивающих по чёрным квадратам нарисованных человечков, но случайно сбивается на мысль.       Там, в игровой комнате, тоже были изображения.       Детские рисунки на чёрных панелях. Четыре мальчика и одна девочка, взявшиеся за руки. Девочка — в середине, третья.       Третьей по счёту была игра кангинори...       — Получается, вы сводные?       — Что? — Сохи заторможено переводит своё внимание на любопытное лицо Гёнсу, трущего свои ноги в приступе неловкости.       — Ну, Танос сказал, что вы с Намгю брат с сестрой. Получается, вы сводные?..       — Нет, мы двоюродные.       Среди слов теряется горькое «к сожалению». Если бы они были сводными, это бы значительно упростило им жизнь.       И ей не нужно опускать взгляд на Намгю, чтобы прочесть эту же мысль в его взгляде.       Она чувствует её кожей. Чувствует, даже если их разделяет расстояние.       — И как же вы вдвоём оказались здесь?       Сохи замолкает, опускает взгляд вниз, на пыльные носки своей обуви.       Как мы здесь оказались?       По собственной тупости. Оба.       Намгю из-за своей зависимости и жажды лёгких денег.       Я — по тупой привычке строить из себя спасателя и брать кредиты для того, чтобы решать чужие проблемы.       Юн устало прячет лицо в ладонях. Не плачет, просто в секунду чувствует острую потребность отгородиться от реальности и на несколько секунд забыть о всех проблемах; наскрести в себе хотя бы пару крупиц спокойствия, чтобы не свихнуться от того, по какой пизде пошли их жизни.       — No, no, no, my baby, don't cry, — Чхве расценивает её действия иначе и тут же обращается к ней всем вниманием. Тянется, обжигает пальцами коленки, мягко обхватывает запястья. — Твой брат козлина и не стоит твоих слёз.       Сохи усмехается.       Намгю — тоже.       Его рот прорезает кривая усмешка и тут же растворяется под волной вины, вскрывающей грудину.       Он не раскрывает рта не потому что боится перечить Субонгу, а потому что сказанное им — правда.       Юн переводит на него взгляд, и в этот момент Намгю чувствует, как от застывшей в её зрачках невысказанной боли его рёбра превращаются в мелкое крошево – кости трескаются, дробятся, впиваются осколками в мягкую плоть внутренностей и вспарывают её.       Я знаю, что проебался.       Я знаю, что виноват перед тобой.       Но, блять, котёнок, не смотри на меня своими грустными глазами, просто открой рот и выскажи мне всё.       Назови меня сволочью, уродом, скотиной — я всё равно от тебя не отвернусь, потому что ты моё всё.       — Хочешь, я надеру ему задницу? — предлагает Чхве, потирая пальцы Сохи своими. Блеск в его расширенных зрачках нездоровый, масляный, липнущий к её коже ворохом неприятных воспоминаний, но не омерзительный. Юн не чувствует неприязни, когда Субонг трогает её ладони, и это что-то — на уровне внутренних ощущений, сотканное из опыта общения с наркоманами и интуиции.       Она качает головой.       Улыбается. Ломко, но с крохотной долей признательности.       — Не думаю, что это поможет.       — В любом случае, baby, не переживай. Я сделаю всё, чтобы мы дошли до финала. И протащим с собой твоего братца, чтобы ты точно больше не грустила. Do you believe me?       Сохи коротко кивает.       Улыбается уже мягче и с намёком на искреннюю теплоту в глазах.       Но она ему не верит.       Намгю отучил её доверять кому-либо уже давно, и слова Таноса, приятные, но всё ещё сказанные под волной растворяющейся в его организме химии, не способны это изменить.       Юн отделяется от компании и уходит к своей койке, чтобы немного побыть одной и уложить по полочкам все свои мысли, эмоции и фрагменты пережитого ужаса в игровой комнате с радужными дорожками в кровавых следах. Стереть их о подушку, полежать с закрытыми глазами в надежде хоть немного прояснить голову.       Но все её планы, как всегда, разбиваются о реальность.       И, как всегда, — об одного и того же человека.       Намгю садится у изголовья с другой стороны и впивается внимательным взглядом в напряжённую спину Сохи.       Он стартанул за ней ровно через два удара сердца, потому что не мог спокойно оставаться на месте и не предпринять хоть какую-то попытку поговорить с сестрой.       — Ты расстроилась?       Тупым вопросом сразу по нервам, чтобы стряхнуть с неё это раздражающее спокойствие.       — Нет, я счастлива, что ты снова обдолбался.       Намгю хмыкает. Тихо, себе под нос, и склоняет голову набок, ощущая, как пальцы колет знакомое желание провести ладонью по её спине и ощутить ребристую дугу позвоночника под ними.       — У меня не было другого выхода, Сохи.       — У тебя никогда нет другого выхода. Весь мир только и делает, что пытается затолкать дурь тебе в глотку, а ты стоически ему сопротивляешься.       Уголки губ Намгю дрожат. Ему одновременно больно и приятно слышать от сестры подобное.       — Я не смог бы нормально сыграть. Ты же видела, как дрожали мои ладони...       — У Минсу они дрожали не меньше, особенно когда ты орал на него.       Гю шумно вздыхает, уводит глаза к чёрным перекладинам верхней койки. Всё это обсуждение изначально было провальным: они будут ходить по кругу, как проклятые, где каждый будет прав и неправ одновременно.       Провальным, но не бесполезным, потому что эмоции Юн, скрытые за шоком, страхом, и горой других чувств, постепенно выползают наружу.       Сохи разувается и устало валится на постель. Ложится спиной к нему, выдерживает расстояние.       Снова делает вид, что не хочет, чтобы он её касался.       Бесполезно, родная, я же знаю тебя наизусть.       Ты хочешь коснуться меня так же сильно, как и я тебя.       Потому что если в этом ёбанном мире я в чём-то стопроцентно уверен, так это в нашей с тобой зависимости друг от друга.       И он тянется к ней, посылает нахер все договорённости, хотя какая-то часть совести заставляет трогать её аккуратнее.       — Прости меня, — Намгю прижимается лбом к тёплому плечу сестры, прикрывает глаза, трётся о него, словно нашкодивший кот, пришедший к ней с повинной. Сохи закусывает губу и впивается ногтями в мякоть своей ладони, сдерживая, связывая канатами свою потребность коснуться его в ответ.       Какая же ты сволочь, Намгю.       Ну какая же ты чёртова сволочь.       И почему, даже осознавая это, я постоянно на тебя ведусь?       Даже сейчас, в этом дерьмовом месте, куда ты нас загнал, я всё равно хочу обнять тебя так сильно, будто задохнусь, если этого не сделаю.       — Я столько раз это слышала, Намгю...       — Я знаю, — перебивает Гю. — Я знаю, Сохи. И ты имеешь право меня не прощать — я, в конце концов, столько дерьма натворил... Но, послушай, только послушай: ты — самое дорогое, что у меня есть. Вмазанный я или трезвый, я всё равно буду защищать тебя. Я буду рядом, как и обещал.       Намгю прислушивается к её дыханию.       Сбивчивое, неровное, какое бывает, когда она на грани того, чтобы расплакаться.       Нежность, желание укрыть её от жестокости этого места накрывает с головой, посылает импульсы в ладони.       Он хочет обнять её, подтянуть к себе, прижаться теснее, найти губами её бледные скулы...       Наплевав на окружающих людей, потому что ебать он хотел их мнение.       Но Сохи поворачивается, вынуждая его отлипнуть от её плеча. Смотрит на Намгю влажными глазами, и всё в нём мгновенно отзывается на её эмоции.       — Проголосуем за «крестик» и съебём из этого места, — Намгю протягивает ладонь и чиркает пальцами по её щеке, стягивая упавшие прядки волос с лица. Даже от такого короткого прикосновения по телу Юн расползается тепло. — А завтра возьмём по бутылочке соджу и сходим на набережную. Согласна?       Больше всего на свете Юн просто хочет согласиться.       Забыть обо всём, выбраться из этого ада...       Только она понимает, что снаружи их ждёт не меньший ад.       И сомнения отражаются в её взгляде, пропитывают повисшее между ними молчание.       Намгю прекрасно улавливает направление её мысли даже тогда, когда Сохи её не озвучивает.       — Ещё одна?.. — тянет Гю, вглядываясь в глаза сестры. — Ты уверена?       — Я не знаю...