Зажмурься и умри

      В VIP-комнате темно и немного прохладно. Грохот музыки, сплетённый с гомоном людских голосов, до этого места практически не доносится и звучит приглушённо, превращаясь в незначительный фоновый шум.       Для Намгю сейчас, устроившегося головой на самых удобных мягких бёдрах, весь остальной мир в принципе размылся и перестал существовать.       Мягкая, умиротворяющая тишина окутывает его с головой, тепло Сохи пропитывает каждую клеточку его измученного недосыпом тела, и он балансирует на той тонкой грани бодрствования и сновидения, когда под сомкнутыми веками плывут картинки, в голове текут, смешиваются мысли, и он чётко ощущает тонкие женские пальцы в своих волосах.       Юн гладит его так, как любят они оба: неторопливо, ласково, то просто перебирая тёмные прядки, то надавливая кончиками ногтей на кожу головы. И у Намгю от этих нехитрых движений в груди становится тесно — разросшейся под рёбрами нежности становится так много, что она норовит сломать ему кости.       Но ему на это откровенно плевать.       Как и на звук пришедшего на телефон уведомления.       Сохи чуть наклоняется, чтобы стянуть со стола его мобильный и, немного погодя, гладит его костяшками пальцев по виску.       — Намгю, — зовёт тихо, нежно, заставляя его неохотно откликнуться одним лишь слабым мычанием. — Тут Ыну просит тебя спуститься.       — Пошли его, а.       — Прям послать?       — Да.       Сохи тепло усмехается, снимает блокировку парой нажатий на экран телефона — несколько цифр, её дата рождения. У неё на блокировке стоит его — вот настолько у них всё прозрачно и сентиментально.       Как в тех дурацких романтических комедиях, которые она любит смотреть.       Но всё это, конечно, только на первый взгляд, потому что на второй они наскребут в своих отношениях порядочно дерьма.       Не считая того, что это в принципе выходит за все общественные рамки и оба это понимают.       В один момент им обоим на это наплевать, в другой Сохи изводится сама и изводит его моральными муками, и они качаются на этих качелях не реже, чем раз в полгода за последние несколько лет.       Намгю не то чтобы к этому привык и не то чтобы сам был оплотом уравновешенности. Наоборот — он со своей зависимостью порой превращал эти качели в американские горки без возможности сойти с поезда, где конечная — это убитые в хлам нервы, блистеры успокоительного в её сумочке и очередная пауза в их отношениях.       Ыну за стопкой соджу как-то делился с ним своими личными историями, среди которых была душещипательная любовная драма с передружбой-недоотношениями, и, вспоминая это, Гю понятия не имел, как назвать всё то, что происходит у них с Юн.       Наверное, это всё влияние парадигмы, которую матери вдалбливали им с самого рождения: «нет ничего важнее семьи».       В принципе, они это усвоили на отлично.       И не важно, что совсем не в том ключе, в котором им об этом говорили родители.       Они выцепили основное, остальное — лирика.       Намгю тянет слабую ладонь к руке Сохи, перехватывает прохладные пальцы, сжимает, гладит, разгоняя кровь. Юн наклоняется к его лицу, чтобы оставить гореть на виске тёплый недолгий поцелуй, окончательно размазывая его по обивке чёрного дивана и её коленям.       Если бы Гю умел мурчать, он бы непременно это сделал.       Тарахтел бы на её коленях сутками, лишь бы чувствовать себя так же расслабленно-охуенно, как сейчас.       — Ыну сказал, чтобы ты сам шёл в задницу, — тихо смеётся Сохи, засовывая свои замёрзшие пальцы под ворот его футболки у шеи, туда, где теплее и звенья цепочки впиваются в кожу. — Что ему ответить?       — Что он охуел. И пусть сам разбирается со всем — на то он и мой заместитель. Я вторую неделю пашу без выходных, а он без меня полчаса справиться не может.       Сохи усмехается, печатает ответ, пока он елозит щекой по ткани её джинс и жалеет, что сегодня она пришла не в платье и он не может ощутить мягкость её кожи виском.       А потом Ыну присылает аудио, и Юн, зажимая кнопку на боковой панели, немного прибавляет громкости.       «Короче, я только что отнёс Таносу бухло и всё остальное, как ты и просил. Чел в восторге, и хотя он ещё не бухой, не уверен, что завтра он о твоём подгоне вспомнит, — грубый смешок смазывается чужими голосами и шумом дыхания из-за прижатого ко рту динамика. — Если, конечно, не проснётся у нас с таблом в порошке, как ты позавчера».       Аудио обрывается.       И по тому, какая напряжённая тишина мгновенно заполняет комнату, Намгю понимает, что спокойствие тоже заканчивается.       Секунда в секунду с последними словами Ыну, подписывающими приговор его отдыху на коленях Сохи.       Юн молчит. Она убирает ладонь с его шеи и ничего не говорит, только смотрит куда-то в сторону, в пустоту, как кошка, и наверняка перебирает в голове сотни отборных ругательств.       Скажи мне их все.       Ну, давай, Сохи, скажи, какой я мудак.       Назови меня сволочью.       Прокляни.       Скажи, что ненавидишь, скажи, что видеть меня не хочешь.       Но только не молчи.       Я умоляю, только не молчи.       Потому что эта тишина разъедает внутренности хлеще, чем серная кислота.       — Ты же клялся мне, что бросил…       — Сохи, я... — он зовёт её тихо и нерешительно, но она качает головой, отбиваясь этим простым движением от всех его дальнейших оправданий.       — Не надо.       Его мобильный с глухим стуком падает на диван, в расстояние между ними. В этой искусственной полутьме красивое лицо Юн кажется бледнее, а вся она — хрупче, меньше, уязвимее.       Сохи встаёт, Намгю — следом, чтобы перехватить её у вешалки и привычным движением приобнять за талию. Плавно проскользнуть ладонью по боку и чуть сильнее сжать пальцы, чтобы она не вздумала сбежать от него, не выслушав.       — Сохи, посмотри на меня, а, — он говорит мягко, почти шёпотом, оставляя между их телами небольшое расстояние. — Посмотри. Ты же видишь, что я нормальный, да? Я абсолютно трезвый. Здесь, сейчас, с тобой, я трезвый. Да, у меня была минутная слабость, но это абсолютно ни на что не влияет. Меня не ломает, мне не хочется упороться, а из желаний — только уехать сегодня домой с тобой.       Юн молчит, смотрит в его глаза, и Гю невольно облизывает пересохшие губы, ощущая на них горький осадок её разочарования.       Терпкого, неприятного, ранящего.       Намгю отводит прядь её крашенных волос в сторону и поддаётся ближе, сминает между ними расстояние, чтобы коснуться прохладным кончиком носа её щеки, провести им вдоль скулы в неторопливой ласке, которой они, тактильные донельзя, всегда упивались.       — Котёнок, — тёплым шёпотом на ухо, обдавая сухим горячим дыханием кожу и пуская мелкие мурашки по её напряжённую телу, — ты же веришь мне?       Юн отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза.       Не отходит, не выпутывается из его рук, просто смотрит.       И вскрывает ему грудину честным:       — Нет, Намгю, я больше тебе не верю.       Следующий день Намгю считает началом своей трезвости. Не тот, в котором они поссорились, потому что когда Сохи ушла из клуба, он нажрался как скотина, а тот, когда во время отходняка он понял, что всё — баста.       Пора прекращать.       Пора завязывать с этим дерьмом.       Взяться в кои-то веки за голову, повести себя как взрослый человек и вернуть её доверие.       Через три месяца криптовалюта обвалилась, и он попал на бабки.       Через восемь месяцев Юн попросила притвориться, что между ними ничего и никогда не было.       Через девять он трёт пальцами чужую кровь на рукаве своей зелёной куртки и думает, в какую канаву скатилась его жизнь.       — Ты серьёзно? — интересуется Сохи, вставая к нему практически вплотную, когда после предсмертного завтрака их всех повели на убой. Намгю вопросительно вскидывает брови, не понимая, на что намекает сестра и больше уделяя внимание своему желанию спрятать её холодные ладони в кармане своей кофты, чтобы держать как можно ближе к себе.       — Ты о чём это?       — О кресте. У тебя слюни текут, когда ты на него смотришь.       — Это просто украшение, Сохи. Причём от «Гуччи» — эксклюзивная коллекция, таких всего несколько штук на…       — Дуру из меня не делай. Я знаю, что там таблетки — не из своей же задницы Танос их достаёт.       Намгю тихо смеётся, голос слегка срывается — нервы берут своё, пережимают гортань и впиваются дрожью в ладони.       Её забота о таких вещах, когда они вот-вот могут умереть, кажется довольно очаровательной.       Её ледяные пальцы, робко касающиеся его ладони, становятся для него опорой.       В очередной раз.