Там, где плачет павлин

Дворец Семендире. Спустя несколько дней утро выдалось на редкость ясным. Солнце мягко золотило купола дворца, проникая сквозь тончайшие ткани занавесей, а в саду, где всё это время звучал смех детей и доносились нежные разговоры сестёр, царила лёгкая грусть. Сегодня Бейхан Султан с Орханом и Гевхерхан должна была покинуть Семендире. Слуги уже спешили, укладывая последние сундуки, а во дворе дворца была подана карета, украшенная гербом династии. Всё было готово к отъезду. Салиха стояла в главном зале, наблюдая, как подданные аккуратно переносят свёртки и вещи её сестры. На сердце было тяжело. Она привыкла к присутствию Бейхан, к голосу племянников, к вечерам за чаем, к утренним прогулкам. Этот краткий миг семейного тепла стал для неё отдушиной. Во внутренний двор вышла Бейхан Султан. Она была одета в дорожное платье, волосы собраны под лёгким шёлковым покрывалом. Гевхерхан, как всегда оживлённая, держала мать за руку. Орхан же, уже в мундире юного султанзаде, старался выглядеть серьёзным, как подобает будущему воину. Салиха спустилась по ступеням, не скрывая печали в глазах. Подойдя к сестре, она обняла её крепко, словно не хотела отпускать. — Пусть дорога будет лёгкой, Бейхан, — сказала она тихо. — Как же я привыкла к тебе… к детям… Бейхан сдержанно улыбнулась, стараясь не показывать своей грусти. — Мы скоро увидимся, душа моя. Обещаю. Но ты подумай над моими словами. Топкапы всё же — твой дом. И ты там нужна не только Валиде и брату, но и себе самой. Салиха лишь кивнула, не отвечая. Она знала, что Бейхан права. Но сердце её было всё ещё в Семендире. Здесь остались её тишина, её боль и её музыка. Гевхерхан бросилась тётушке на шею. — Я напишу тебе письмо! И обязательно приеду снова, Салиха! Салиха рассмеялась сквозь слёзы, целуя девочку в висок. — Я буду ждать, султанша моя маленькая. Малкочоглу Бали-бей стоял неподалёку, в тени каменной арки, сдержанно наблюдая за прощанием. Рядом с ним был Искандер — как всегда, молчаливый, но внимательный к происходящему. Когда Бейхан Султан с детьми уже подходила к карете, оба воина вышли вперёд и склонили головы в почтительном поклоне. — Счастливого пути, госпожа, — спокойно проговорил Малкочоглу, глядя прямо, с тем спокойным достоинством, за которое его уважали воины и чиновники. — Пусть Аллах хранит вас и ваших детей. Бейхан ответила с улыбкой: — Спасибо, Бали-бей. И вам — мирной службы и добрых дней. Я уверена, под вашей рукой эти земли будут процветать. Орхан не удержался и с уважением глянул на Малкочоглу. — Вы обещали потренироваться со мной, Малкочоглу! Вы не забудете? Малкочоглу чуть склонил голову, уголки губ тронула едва заметная улыбка: — Обещания я не нарушаю, султанзаде. В следующий раз — обязательно. А Гевхерхан, всё ещё держа за руку мать и глядя на Салиху, вдруг снова повернулась к Малкочоглу. — А вы не дайте тётушке грустить, бей. Ей не идёт грусть. Малкочоглу опустил взгляд, не ответив сразу, а затем тихо проговорил: — Постараюсь, султанша. Когда карета медленно покатилась к воротам, он и Искандер молча стояли рядом с Салихой. И хотя слова между ними не звучали, спокойное, надёжное присутствие Малкочоглу было ощутимо. Салиха стояла, слегка отведя плечи назад, сдерживая слёзы, но чувствуя, как его молчаливая поддержка будто окутывает её. — Пойдемте, госпожа, — наконец тихо сказал Искандер. — Ветер усилился. Войдя во дворец, Салиха не произнесла ни слова. Она лишь кивнула Эсме и служанкам, сопровождавшим её до входа, и медленно направилась по длинному, затенённому коридору. Мягкие шаги почти не слышались. Лишь лёгкое шуршание её платья да шелест парчи на плечах нарушали тишину. С каждым шагом сердце становилось тяжелее. Воспоминания о смехе Гевхерхан, звонком голосе Орхана и тихих беседах с Бейхан ещё витали в воздухе. Но теперь эти звуки стихли. Всё снова стало тихим, слишком тихим. Двери её покоев отворились. Эсме молча поклонилась и отступила в сторону, не задавая ни одного вопроса. Салиха вошла и сразу направилась к широкому окну. Двор погрузился в привычную неспешность: стража на посту, садовники у клумб, белые голуби на крышах — всё словно напоминало ей, что жизнь продолжается. Но в груди пустота разрасталась, как широкое озеро. Она стояла у окна, держа руки сомкнутыми перед собой, и долго смотрела вдаль, будто стараясь найти там ответ на вопрос, который не могла сформулировать. Прощание всегда оставляло след. Даже если оно временное. Салиха медленно развернулась и подошла к столику, где всегда стояла скрипка. Её пальцы дрожали, когда она коснулась футляра. Но играть не хотелось. Не сегодня. Она опустилась на диван, устало прикрыв глаза. — Как же быстро всё проходит, — прошептала она едва слышно. — Как быстро сердце снова остаётся одно.

***

Спустя неделю в утреннюю тишину дворца ворвался стук копыт и звон оружия у ворот. Малкочоглу, занимавшийся с Искандером в зале для тренировок, заметил, как стража торопливо пропускает гонца в богатой, но запылённой дорожной одежде. На его поясе висел кожаный тубус для писем, запечатанный сургучом с оттиском султанской печати. — Гонец из Стамбула, бей, — сообщил караульный, приложив руку к груди. — Из самого Топкапы. Малкочоглу вытер ладонью пот со лба, бросил короткий взгляд на Искандера, и, не теряя времени, направился к приёмной. Гонец уже стоял на колене, держа перед собой письмо. — Повелитель Султан Сулейман, да продлит Аллах его дни, посылает вам своё слово, Бали-бей, — произнёс гонец. Малкочоглу взял письмо обеими руками, как полагалось, с почтением. Печать была цела — глубокий отпечаток тугры султана, окружённый вязью благословений. Он разорвал сургуч, развернул плотный лист и, пробежав глазами первые строки, задержал взгляд. В письме говорилось:

“Малкочоглу Бали-бей, верный слуга нашего трона. Я желаю, чтобы ты, оставив в порядке дела в Семендире, прибыл в столицу на время, ко Двору. Есть дело, в котором твой опыт будет нам полезен. Я жду тебя лично.”

Малкочоглу сложил письмо, сдерживая выражение лица, и тихо произнёс: — Воля Повелителя. Искандер, наблюдавший из дверей, спросил с прищуром: — Похоже, нас ждёт дорога, а? Малкочоглу снова развернул письмо, будто желая перечитать и убедиться, что не ослышался. Его взгляд упал на вторую часть послания, написанную более мягким, но не менее властным слогом.

“Передашь моей сестре, Салихе Султан, что я желаю видеть её в столице, подле Валиде и нашего двора. Ты же лично сопроводишь её, дабы путь её был лёгким и безопасным.”

Малкочоглу сжал края письма чуть крепче, чем следовало. Не выдав ни тени эмоций, он аккуратно свернул пергамент, положил его на стол и медленно выдохнул. — Что-то серьёзное? — осторожно спросил Искандер, входя в зал. — Повелитель желает моего прибытия в Столицу, — коротко ответил Малкочоглу. — И чтобы я привёз с собой Салиху Султан. Искандер едва заметно усмехнулся. — Вот это поручение… Думаю, дорога не будет скучной. Малкочоглу метнул в него взгляд, в котором сквозила стальная твердость. — Это — приказ. И к нему нужно готовиться. Но когда он остался один, взгляд его на мгновение смягчился. Он прекрасно понимал: это путешествие изменит всё. Ведь теперь он должен будет провести с ней дни и ночи в пути, оберегая её. А значит — слишком близко, чтобы оставаться просто воином при дворе. Малкочоглу медленно шёл по длинному коридору дворца, держа письмо в руках. Каменные стены, привычные и строгие, казались сегодня теснее, чем обычно. Шаги глухо отдавались под сводами, и каждый их звук напоминал о весе поручения, которое он только что получил. В свете факелов тёплый воск печати поблёскивал на сложенном пергаменте. Его пальцы сжимали его крепче, чем требовалось, словно от этого зависел исход предстоящей дороги. Он думал не о том, как быстро собрать отряд и подготовить лошадей. Мысли его были о женщине, которой он должен передать волю Повелителя. Её взгляд, её музыка, её тихая улыбка — всё это внезапно всплыло в памяти с такой силой, что он едва не сбавил шаг. Подойдя к своим покоям, он остановился, глубоко вдохнул и, прежде чем открыть дверь, убрал письмо за пазуху. Лицо вновь стало непроницаемым, как у воина, который должен выполнить приказ, а не выдать, что в душе у него поднялась буря. В полумраке коридора, где факелы отбрасывали мягкие отблески на мраморные стены, впереди показалась она — Салиха Султан. Она шла размеренным, почти парящим шагом, окружённая двумя служанками, что несли за ней края лёгкого шёлкового покрывала. На ней был светлое, нежного цвета платье, расшитое золотой нитью, а волосы убраны в изящную причёску, из которой выбивалась лишь тонкая прядь, мягко касавшаяся щеки. Лёгкий аромат жасмина окутывал её, смешиваясь с прохладой коридора. Малкочоглу остановился. Его шаги замерли, но взгляд невольно скользнул по её лицу — спокойному, но всё же с тенью усталости в глазах. Служанки почтительно отступили в стороны, когда их взгляды встретились. — Госпожа… — он чуть склонил голову, отдавая должное её положению. Салиха тоже замедлила шаг, останавливаясь перед ним. — Бали-бей, — произнесла она мягко, — вы, кажется, шли куда-то по важному делу. Он кивнул, но не сразу нашёл слова. Пальцы под тканью кафтана чувствовали свёрнутое письмо, словно его вес стал тяжелее. — Да, госпожа. И это дело связано и с вами. В её взгляде мелькнуло лёгкое, едва заметное удивление, но голос остался ровным: — Со мной? Он выпрямился, собравшись с мыслями. — Повелитель прислал письмо. В нём есть его воля и для вас. Тишина между ними стала чуть плотнее. Служанки опустили глаза, не смея перебить этот момент. — Что-то случилось? — тихо спросила Салиха, чуть нахмурив брови. В её голосе не было паники, но в нём чувствовалась настороженность. Та самая осторожность, которая появляется у человека, привыкшего к неожиданным приказам и переменам судьбы. Малкочоглу посмотрел на неё прямо, не отводя взгляда. — Нет, госпожа. Но есть повеление, которому вы должны следовать. Он сделал полшага ближе, чтобы говорить тише, так, чтобы их слова не разнеслись по коридору. — Повелитель желает видеть вас в Столице. Вы должны отправиться в Топкапы под его и Валиде покровительство. Лёгкий ветерок из окна шевельнул тонкую вуаль на её волосах, но Салиха осталась неподвижной. Лишь в глазах промелькнуло что-то — смесь из неожиданности, тревоги и воспоминания. — В Топкапы… — повторила она едва слышно, словно пробуя эти слова на вкус. — Он хочет, чтобы я вернулась? — Да, — подтвердил он спокойно. — И я назначен вашим сопровождающим. На мгновение их взгляды сцепились, и в этом молчании прозвучало больше, чем в любых словах. — Если так желает брат, — тихо произнесла Салиха, выпрямившись, — то я не имею права идти против его приказа. В её голосе слышалась привычная для дочери династии покорность приказу, но за этой ровной интонацией Малкочоглу уловил лёгкую тень. То ли усталости, то ли внутреннего сопротивления. Она опустила взгляд, словно собираясь с мыслями, а затем добавила чуть тише: — Но признаюсь, я давно боялась, что этот день настанет. Малкочоглу не изменился в лице, но в груди отозвалось непривычным, едва ощутимым теплом или, может, уколом. — Дорога будет безопасной, госпожа. Я прослежу за этим. Салиха подняла глаза, и на мгновение в них мелькнула благодарность. — Я знаю, — ответила она тихо. — С вами я спокойна. Служанки переглянулись, но продолжали стоять чуть поодаль, пока госпожа и санджакбей обменивались короткими, но весомыми фразами. — Когда мы выезжаем? — спросила она. — Сегодня вечером, — чётко ответил он. — Всё будет готово. Она кивнула и, не сказав больше ни слова, направилась дальше по коридору, а Малкочоглу остался стоять, глядя ей вслед, ощущая, что эта поездка будет для него куда тяжелее, чем любая военная подготовка. Салиха, войдя в свои покои, медленно сняла с головы лёгкое покрывало и обернулась к Эсме, которая ждала у дверей. — Эсма, готовь все мои вещи, — сказала она спокойно, но твёрдо. — Сегодня вечером мы выезжаем в Топкапы. Служанка удивлённо подняла глаза. — Надолго, госпожа? Салиха на секунду задержала взгляд на окне, где тёплый свет солнца ложился на сад, словно прощаясь с ней. — Думаю, да… — тихо ответила она. — Очень даже надолго. Эсме кивнула и поспешила выполнить приказ, а Салиха осталась стоять посреди комнаты, словно стараясь запомнить каждый её угол, каждый отблеск света, каждый звук. Как будто уже знала, что этот дворец она покидает не на дни, а, возможно, навсегда. Эсма, ловко и аккуратно передвигаясь по покоям, снимала с полок сложенные кафтаны, отбирала лучшие шали, отутюженные покрывала, и осторожно укладывала их в дорожные сундуки. Каждая вещь была перевязана лентами и уложена так, чтобы в пути ничего не помялось. Когда очередь дошла до угла, где на резном столике стоял бархатный футляр, Эсма замерла на секунду. Скрипка. Она знала, что этот инструмент был для госпожи не просто забавой — это было её утешение, её голос в моменты, когда слова были бессильны. Эсма осторожно протянула руки, будто прикасалась к чему-то хрупкому, и подняла футляр. Бархат был тёплым от солнца, и в этот миг служанка поймала себя на мысли, что этот предмет Салиха, пожалуй, ценит больше, чем все украшения вместе взятые. — И тебя мы тоже возьмём, — прошептала Эсма, будто обращаясь к скрипке, и аккуратно положила футляр в отдельный, мягко выстланный сундук, между тканями, чтобы ни один толчок дороги не повредил его. Салиха, наблюдавшая за сборами из глубины комнаты, молча кивнула, когда увидела, как Эсма бережно упаковывает инструмент. Она ничего не сказала, но в её глазах мелькнула тихая благодарность. — Госпожа, я всё собрала, — с лёгким поклоном сообщила Эсма, вытирая ладонью едва заметную пылинку с края сундука. — Осталось только страже спустить это всё во двор. Салиха, всё это время сидевшая у окна, повернулась к ней и мягко улыбнулась. В её улыбке чувствовалось тепло, а не просто вежливость. — Эсма, если бы не ты… — тихо произнесла она, вставая и подходя ближе. Служанка смутилась, опустив глаза. — Не говорите так, госпожа. Это моя работа. — Нет, — покачала головой Салиха, — ты для меня больше, чем просто служанка. Ты — та, кто был рядом в самые трудные дни. И в немногие счастливые. Эсма на миг подняла взгляд, и в нём блеснула тихая, искренняя преданность. — Тогда, госпожа, и в дороге, и в Топкапы я буду рядом. Салиха кивнула и положила ладонь на крышку самого большого сундука. — Пусть спускают во двор. Сегодня нас ждёт дорога. Эсма поклонилась и вышла, а в покоях снова воцарилась тишина, наполненная только мыслями султанши о том, что ждёт её за воротами Семендире. На улице уже вечерело. Небо окрасилось в мягкие оттенки розового и янтарного. Перед главным входом во дворец, прямо у широких каменных ступеней, стояла готовая к отъезду карета, запряжённая четвёркой тёмных лошадей. Их шёлковые гривы и сбруя поблёскивали в свете факелов. Рядом, в тени высокого фонаря, стояли Малкочоглу и Искандер. Оба были в дорожных кафтанах, подпоясанных широкими поясами, с мечами на боку. Искандер, привычно опершись на эфес, что-то тихо говорил, но Бали-бей, казалось, слушал вполуха. Его взгляд был устремлён к дверям дворца. Когда створки распахнулись, и на ступени вышла Салиха Султан, разговор между мужчинами сам собой стих. Она спускалась медленно, держа накидку у горла, а лёгкая ткань чуть развевалась от вечернего ветра. Её золотистые волосы поблёскивали в отблесках факелов, а в руках она держала бархатный футляр со скрипкой. Искандер первым опустил голову в приветствии: — Госпожа. Всё готово к дороге. Малкочоглу молча склонил голову чуть ниже, чем обычно, и отступил в сторону, освобождая путь к карете. Но взгляд его задержался на ней чуть дольше, чем позволяли приличия. Салиха остановилась перед ними на секунду, посмотрела сначала на Искандера, потом на Малкочоглу, и тихо сказала: — Благодарю вас обоих за заботу о моём пути. — Это долг, госпожа, — коротко ответил Малкочоглу, и в его голосе прозвучало что-то, чего не услышал бы никто кроме неё. Салиха, подойдя ближе к карете, обернулась к Малкочоглу и тихо, но чётко произнесла: — Со мной вместе поедут Эсма и Фатьма калфа. Они помогут в дороге и будут рядом в Стамбуле. Малкочоглу кивнул, бросив быстрый взгляд на обеих женщин, что уже стояли чуть поодаль, готовые занять своё место. — Так и будет, госпожа, — ответил он ровно. — Для них также всё подготовлено. Искандер, поправляя ремень с мечом, добавил с лёгкой улыбкой: — Мы позаботились, чтобы карета была удобной и с достаточным местом для всех. Салиха лишь слегка кивнула, а затем перевела взгляд на карету. — Тогда поехали… — тихо сказала она, будто решившись окончательно оставить позади всё, что связывало её с Семендире. Малкочоглу сделал шаг вперёд, предлагая ей руку, чтобы помочь подняться в карету.

***

Дворец Топкапы. Тем временем, в Топкапы, в роскошных, но тихих покоях Валиде, мягко горели масляные лампы, наполняя комнату золотистым светом. Воздух был пропитан ароматом розовой воды и свежесожжённого ладана. Айше Хафса Султан сидела на широком диване, обитом бархатом, и перебирала чётки из тёмного янтаря, когда дверь тихо отворилась. Султан вошёл в покои, он прошёл несколько шагов по мягкому ковру и остановился перед своей матерью. Айше Хафса Султан, величественная в своём спокойствии, протянула ему руку с лёгкой, почти невидимой улыбкой. Сулейман склонился и почтительно коснулся её руки губами, задержав этот жест чуть дольше, чем требовал обычай. — Да продлит Аллах твои дни, матушка, — тихо произнёс он. — Добро пожаловать, сын мой, — ответила она с теплом в голосе, всё ещё держа его руку в своей. — Я всегда рада твоему приходу. Он сел рядом, а Хафса, отпустив его руку, внимательно всмотрелась в его лицо, словно пытаясь прочесть, с чем он пришёл. В её взгляде смешались материнская забота и любопытство, предчувствие важного разговора. — Всё ли хорошо, сынок мой? — спросила Валиде мягким, но внимательным голосом, чуть склонив голову набок. Сулейман выдержал короткую паузу, опуская взгляд на её чётки, что всё так же неспешно скользили в её руках. — Да, Валиде. Всё хорошо. Но есть дела, о которых я хотел бы с тобой поговорить. Хафса чуть прищурилась, уловив в его голосе оттенок серьёзности. — Говори, Сулейман. Раз уж ты пришёл в этот час, значит, речь пойдёт не о простых вещах. Он кивнул, посмотрел ей прямо в глаза и медленно произнёс: — Я велел Малкочоглу Бали-бею привезти Салиху из Семендире в Столицу. На лице Валиде мелькнула тёплая, почти умиротворённая улыбка. — Наконец-то… — прошептала она. — Я ждала, что этот день настанет. Ей будет лучше подле меня, здесь, дома, — произнесла Валиде с уверенностью, чуть сжав ладонь сына. В её голосе звучала не только материнская забота, но и тихая твёрдость женщины, знающей, что так будет правильно. Она откинулась на спинку дивана, но глаза её оставались сосредоточенными. — В Семендире у неё нет ни семьи, ни защиты, — продолжила Хафса. — Там она живёт лишь воспоминаниями и одиночеством. Здесь же — брат, мать, стены, которые оберегают. Сулейман кивнул, но в его взгляде оставалось лёгкое сомнение. — Я знаю, Валиде. Но я также знаю, что Салиха не спешила возвращаться. Её сердце всё ещё привязано к тем местам. — Сердце, сын мой, всегда тянется туда, где было хоть немного счастья, — мягко прервала она. — Но долг султанши — быть там, где она нужна семье и династии. Сулейман задумчиво провёл рукой по бороде. — Я надеюсь, она поймёт это. — Поймёт, — твёрдо сказала Валиде. — А если нет, мы поможем ей понять. Двери покоев тихо распахнулись, и внутрь, сопровождаемая лёгким шелестом шёлковых тканей, вошла Хатидже Султан. На ней было нежно-голубое платье с тонкой серебряной вышивкой, а волосы аккуратно убраны под лёгкое покрывало, из-под которого выбивалась пара мягких локонов. Она сделала несколько шагов вперёд, почтительно склонив голову. — Валиде, брат мой… — её голос был мягким, но в нём слышалась едва уловимая настороженность. Айше Хафса Султан ответила дочери с теплотой: — Иди, Хатидже, садись рядом. Мы как раз говорили о семье. Хатидже опустилась на подушку напротив Сулеймана, бросив быстрый взгляд на брата, словно пытаясь понять, с чем он пришёл к матери в этот вечер. — Надеюсь, у нас хорошие новости? — спросила она, чуть улыбнувшись, но взгляд её оставался внимательным и серьёзным. Сулейман перевёл глаза на сестру, и его слова прозвучали ровно, но с оттенком значимости. — Я приказал привезти Салиху из Семендире в Столицу. На лице Хатидже промелькнуло удивление, смешанное с радостью. — Салиха вернётся домой? — Да, — подтвердил Сулейман, слегка кивнув, — она прибудет во дворец завтра. Лицо Хатидже озарилось искренней улыбкой, в глазах мелькнула радость, как у ребёнка, который давно ждал встречи. Она подалась вперёд, едва не коснувшись ладони брата. — Аллах велик… — прошептала она. — Я так давно не видела её. Как же я скучала по нашей Салихе. Айше Хафса Султан, наблюдая за реакцией дочери, чуть улыбнулась. — Вот видишь, сын мой, не только я ждала её возвращения. Хатидже перевела взгляд на мать, затем снова на Сулеймана. — Завтра я встречу её лично. Не позволю, чтобы она почувствовала себя здесь чужой. — Это будет правильно, — одобрил Сулейман, но в его тоне сквозила та же осторожность, что и в разговоре с матерью. — Мы должны сделать всё, чтобы она почувствовала — её место здесь. Хатидже кивнула, но в её сердце уже зародилось нетерпение. Завтрашний день казался ей бесконечно далёким.