She is mine

      Когда дверь за ним закрылась, комната моментально опустела до звона. Я ещё слышала звук его шагов в коридоре: уверенных, размеренных, таких знакомых. Потом короткий стук подъездной двери — сработал доводчик, притягивая ее ближе. Гул мотоцикла, постепенно затихающий вдали. И всё. Тишина.       После рокового взрыва, унесшего жизнь моей семьи, тишина стала постоянным спутником. Я механически ходила на работу, выполняла задания, делала отчёты. А вечером сидела в тихой квартире, уставившись в стену. Мне больше не позвонит брат, не напишет бабушка, спрашивая как прошёл день. Наверное, я бы и тогда погрузилась в депрессию, не появись в моей жизни он. Или это я появилась в его жизни? А может мы оба тянулись друг к другу сквозь пространство и время, связанные общим прошлым, секреты которого Сайлас предпочитал не раскрывать. Оберегал. Порой даже слишком.       Сегодняшняя тишина другая: густая, вязкая, как мёд, только без вкуса. Она наполнила собой каждый угол, просочилась в лёгкие, осела на языке. Тишина смирения, безнадёжности.       Я сижу на кровати, всё ещё чувствуя тепло того места, где он сидел несколько минут назад. Чай давно остыл, но рука всё равно держит чашку. Просто потому что… если отпустить, не останется ничего. Ничего, за что можно держаться.       Он заехал без предупреждения, с самого утра. Я только только вернулась с ежедневной пробежки и выходила из душа, как в дверь постучались. Три коротких «тук-тук». Так оповещает о своем приходе только один человек, которого я знаю. И ведь давно уже дала ключ-карту, мог бы спокойно войти. Но нет, предпочитает стучать.       Сайлас говорил спокойно, низким, ровным, не терпящим возражения, голосом. С первой фразы я поняла, что в этот раз мне действительно не удастся убедить его поменять мнение. Памятуя о зимнем случае, когда я сумела переиграть ситуацию и поехать вместе с ним, глава Оникайнуса до последнего скрывал свои планы.       — Котёнок, у меня рабочая поездка в Мидленд-сити. Вернусь через неделю, максимум — десять дней.       Я постаралась не показывать, что понимаю, к чему он клонит. Взяв в руки чашку, покачала головой:       — И ты мне говоришь об этом только сейчас? Я не успею собраться. Сайлас, ну серьезно, мог бы хоть вечером позвонить или ночью.       — Ты же поняла всё, — глава Оникайнуса опёрся локтями о переносной столик, пачкая рукав кожаной куртки в лужице пролитого чая. — На этот раз подождёшь меня в Линконе.       — Сайлас, я не ребёнок. Умею защищаться и знаю на что иду.       Он посмотрел на меня — прямо, пронзительно, так, что захотелось отвернуться. На мгновение вспомнились дела давно минувших дней, когда Сайлас вынуждал резонировать с ним, притащив в странное место. Он пытался снова и снова, требовал от пожилого мужчины, вероятно ученого, что-то предпринять. А потом услышал вердикт, что я боюсь и не доверяю ему. На короткие доли секунды наши глаза встретились и по моей коже пробежал озноб — такой боли, такого горя я не видела ещё ни в одном взгляде, адресованном мне. И вот сейчас его глаза выражали то же самое. а пальцы, лежащие на моём запястье, дрожали.       — Если я увижу, что тебе грозит опасность, я не смогу думать, — сказал надломленным голосом. — Я должен быть… эффективным. Сосредоточенным. А с тобой рядом я буду думать только о том, как тебя защитить. И это нас обоих убьёт.       Я рассмеялась горько, зло. Мною двигала обида, разочарование, что он не верит в меня. А ведь сколько раз прикрывала ему спину, смотрела в лицо опасности, оставаясь рядом. И теперь он заявляет, что все эти разы думал о том, как меня защитить.       — Ты боишься не за меня. Ты боишься потерять контроль. Глава Оникайнуса, привыкший все контролировать, считающий себя всемогущим, планирующий на три хода вперёд…       Он ничего не ответил. Просто смотрел. А потом наклонился, поцеловал в висок — долго, так, словно запоминал моё тепло, мой запах, моё присутствие — и ушёл.       Я не плакала. Слёзы не шли. Внутри родилась пустота, медленно расползающаяся по телу чернильным пятном.       Телефон лежит на тумбочке. Экран тёмный. Он мог бы написать, когда доберётся, мог бы позвонить. Я смотрю на него уже три часа. Сообщений нет. Плюю на свою гордость, пишу первая, добавляю стикер хмурой вороны́. Но ни сегодня, ни завтра маркера «прочитано» под стикером не появляется.       Три дня спустя пришлось позвонить капитану Дженне и взять причитающиеся отгулы за сверхурочные миссии. Зачем идти в офис Unicorn, если всё равно не могу сосредоточиться? Зачем слушать звонкий голосок Тары, её бодрые рассказы о миссиях, когда каждое слово проходит мимо, не попадая в уши?       Неохотно встаю, включаю кофе-машину, сажусь за стол. Открываю по привычке блокнот куда всегда записываю заметки по выполненным и предстоящим заданиям. Строчки начинают плыть, буквы разбегаются, напоминая деловито снующих муравьев. Смотрю на них, ручка застывает в пальцах. А что я вообще собиралась записать? О препротивном страннике, ныряющем под землю, точно гигантский крот и выскакивающем в самом неожиданном месте? Вроде нет… Так о ком же тогда?       Телевизор работает фоном. Голоса дикторов заполняют тишину, и становится чуть легче дышать. До тех пор пока не слышу сводку новостей.       — В зоне запрещённой для охоты, номер P033, расположенной в южной части Мидленд-сити, продолжаются взрывы. Похоже, там столкнулись две враждебно настроенных организации, связанные с изготовлением оружия при применении протоядер. Потери среди гражданского населения минимальны благодаря эвакуации, проведённой…       Картинка с экрана исчезает, сменяется на черный квадрат. Выключив телевизор, откладываю в сторону пульт.       Не потому что боюсь услышать его имя. Я знаю, что не услышу. Сайлас не тот человек, о котором говорят в новостях. Он действует в тени, оставляя за собой тишину и пепел.       Я боюсь представлять, как он сейчас там. Не хочу думать о том, что, возможно, ранен. Или хуже. Паника накатывает волной, хватаю телефон, смахиваю экран блокировки, просматриваю чат. Маркера «прочитано» не появилось. Контакт, подписанный «Сай-Сай ♡», находится в самом верху телефонной книги. Нажимаю на иконку, сердце оживает, испуганно стуча о грудную клетку. Я не знаю, что скажу, когда он возьмёт трубку. Извиниться за грубость? Спросить, почему не ответил на сообщение? Похоже, я ничего не спрошу — начинаю всхлипывать от напряжения. А потом механический голос говорит, что абонент недоступен.       Проходит часа два, прежде чем я перестаю плакать. По телу пробегает дрожь, глаза режет, словно долго держала их под водой открытыми. Прерывисто втягиваю воздух, поднимаясь со стула. Надо попить воды, постараться успокоиться. Сайлас не станет меня игнорировать просто так, значит сейчас небезопасно пользоваться телефоном.       Две одинаковые, белые чашки, которые мы покупали и расписывали вместе на летнем отдыхе, стоят на полке нетронутыми. На моей Сайлас нарисовал три кошачьи рожицы, а рядом Fiendblobbu с текстовым пузырем, внутри которого было написано «She is mine». В ответ я накрасила губы алой краской и сделала вид, что пью, оставив отпечаток на краю.       Смотреть и вспоминать выше моих сил. Слезы тут же текут снова, хотя казалось, они закончились.       Спустя неделю стало… проще. Не одеваться. Не причёсываться, вставать только в туалет и что-то бросить в рот. Окна больше не открывала, снаружи слишком яркий свет. Он режет глаза, проникает сквозь веки, даже когда я зажмуриваюсь. Шторы задёрнуты плотно, и в квартире теперь всегда сумерки.       Так лучше. Так не видно пыли, оседающей на мебели. Не видно грязной посуды в раковине. Не видно отражения в зеркале — бледного, с тёмными кругами под глазами, с волосами, которые я не мыла три дня или четыре.       Вчера звонила дважды Тара. Я не ответила, я не знала что ей говорить. Она прислала сообщение:       «Ты в порядке? Капитан Дженна спрашивает, когда ты выйдешь на связь. Если нужна помощь — дай знать.»       Я прочитала и положила телефон обратно экраном вниз. В порядке… Что это вообще значит «быть в порядке»? Есть? Я ем. Вчера съела половину бутерброда, который сделала утром и забыла на столе. Хлеб зачерствел, но я даже не почувствовала. Еда не имеет вкуса. Она просто заполняет пустоту в желудке, но не утоляет голода.       Голод не физический. Он сидит глубже. Там, где раньше было тепло его присутствия, его голос, его прикосновения. Сейчас там вакуум.       Я ложусь на кровать — на его половине, там, где пахнет им. Но запах постепенно выветривается. Ещё несколько дней, и не останется ничего.       «Ты не доверяешь мне…»       «Я слишком доверяю. И потому не могу рисковать.»       Слова, произнесенные во время последнего разговора, крутятся в голове, как заевшая пластинка. В них всё — его страх, моё бессилие, тишина после. Он хотел защитить меня от опасности. А я погибаю здесь, в этой тишине, где нет ни врагов, ни блуждающих, ни выстрелов.       Только пустота.       Я перестала считать дни и надеяться на чудо. Сколько уже прошло? Двенадцать? Четырнадцать? Время течёт странно: то до отвращения медленно, то проваливается куда-то, и я вдруг обнаруживаю, что уже ночь, хотя только что было утро. Телефон разрядился. Я не стала заряжать.       Зачем? Всё равно он не пишет. И не напишет. Потому что он мёртв. Иначе бы нашел способ выйти на связь. Сайлас всегда находил, что бы ни случилось.       Он сейчас лежит где-то в зоне P033, среди руин и пепла. Красные глаза больше не горят, Мефисто кружит над его телом, каркает, не понимая, почему хозяин не встаёт.       Встаю с пола (а когда я легла?) и иду на кухню. К босым ступням липнет мусор, засохшие хлебные крошки покалывают кожу. Беру чашку. Ту, что с помадой. Наливаю воду.       Чашка выскальзывает из пальцев и разбивается о пол. Осколки разлетаются по плитке, закатываются под стол. Отскочив от пола, один из них впивается в ногу, и тонкая струйка крови стекает на пол.       Я смотрю на неё и чувствую… ничего. Ни боли, ни досады, ни сожаления, что разбила любимую чашку Сайласа. Просто красное на белом. Как его глаза на фоне снега.       Сажусь прямо на пол, среди осколков, и обхватываю колени руками. Голова тяжёлая. Тело будто не моё — оно существует отдельно, дышит, двигается…       — Ты хотел уберечь меня от опасности, — говорю осколкам, — а я умерла здесь, в тишине. Даже погибнуть по-настоящему не получилось — тело живёт, ест, дышит. Только внутри пусто.       Он усмехнулся бы, услышав это. Сказал бы что-то язвительное. Или просто обнял — крепко, так, что стало бы трудно дышать, но я бы не просила отпустить. В моих мыслях слишком много «бы».       А его нет.       И я сижу на полу кухни, среди битого стекла и крови, и думаю, что вот так выглядит конец. Не громкий, не драматичный.       Просто… конец.