Вторая линия.

Шаркая по полу любимыми тапочками-зайчиками, которые подарила мама, Лена глянула на кухню одним открытым глазом. На кухне было тепло и пахло чем-то сладким, как будто там готовили сахарную вату. Мама стояла у плиты — в старом, но таком уютном халате, с заколотыми волосами и чашкой чая в руке, — как всегда по утрам перед сменой. — Овсянку с яблоком будешь? Лена кивнула, не открывая глаз, села за стол, ладонями закрывая лицо. Тело отказывалось шевелиться. Всё болело — особенно колени и стопы, те самые, которыми она должна была сегодня снова выбивать дробь по паркету. — Ты как? Устала? — Инесса аккуратно помешивала кашу, оборачиваясь на сонную дочь. — Не-е, — простонала Лена. — Умерла. Через сорок минут она уже стояла в раздевалке, шумно открывая свой шкафчик, где её уже ждала форма. В здании было прохладно, и даже от одной мысли о переодевании по телу побежали мурашки. «Десятое ноября. Пятница. Последние дни свободы. А я опять в зал с утра до вечера», — подумала Лена и даже не поняла, жалуется ли или гордится. В раздевалке ничего нового не было. Юля сидела на полу, переобувалась, мимо прошёл Влад, протягивая Роме кулак в приветствии. День только начинался — а уже хотелось, чтобы он закончился. Зал пах железом утюга и пылью от ткани. На полу возле стола — беспорядочно разбросанные катушки ниток, обрезки тюля, острые ножницы. Возле этого же стола с магнитофоном стояла швейная машинка, за которой сидела Елена Владимировна — в очках, с затянутыми волосами, будто она уже не хореограф, а швея. Пока сонный мозг Лены соображал, что происходит вокруг, ей уже вручили костюм и торопили померить. Катина остановилась возле подоконника, стараясь быстро переодеться — но не из-за стыда, а из-за холодного воздуха в зале. — Не трогай капюшон! Он пока просто приколот! — резко крикнула хореограф, не отрываясь от шитья чьего-то пояса. — Арина, а у тебя голова ещё на месте? Я ж сказала — не прыгать в недошитом! Девочки крутились у зеркал в ещё неготовых костюмах, сшитых вручную — каждый был, правда, как кусочек сна: незавершённый и странный. У хранителей сна — длинные тёмно-синие плащи с глубокими капюшонами, которые пока ещё не у всех держались на голове: один съезжал на нос, другой топорщился, делая похожим на гнома или мага. Юбки у девочек были из тонкой полупрозрачной ткани, будто из дыма — при движении они развевались, как тень от тела. У парней — тёмные широкие брюки глубокого градиентного цвета: от почти чернильного к насыщенно-синему, с едва заметными вставками серебристого. У Артёма вообще сшит был только один рукав, и он забавно ходил по залу с одним обнажённым плечом. — Синицын, ты как будто сбежал с примерки на середине, — фыркнула Юля, завязывая свой пояс. Юлин костюм сразу выделялся: чёрный плащ, более плотная ткань, с крупными прошитыми складками тёмной ткани. По краям были вшиты бордовые ленты — словно треснувшие прожилки сна, — и узкие вставки из бархата вдоль линии капюшона. Лена посмотрела и подумала, что в этом плаще Юля похожа не на того, кто может спасти, а на того, кто утащит в глубину сна. У самой Лены был бордовый костюм, совсем другой — платье с оборванным подолом, как будто её вытащили из чьего-то кошмара. Юбка заканчивалась рваными слоями, кое-где по шву торчали нитки. Она осторожно провела пальцами по ткани — на ощупь всё казалось хрупким, но живым. И действительно, все костюмы, даже пока не дошитые до конца, выглядели так, как их нарисовала Ариша. Платье оказалось Лене мало в груди, и Елена Владимировна быстро черкнула об этом в своём блокноте. Рядом стоящая Таня задорно хохотнула и даже кинула какой-то комплимент, который от смущения Лена не попыталась запомнить. — Это специально так? — тихо спросила Лена, подойдя к Елене Владимировне. — Конечно, — коротко ответила та, поправляя корсетную вставку у Лены на спине, которая заметно топорщилась. — Уже смотри, почти отлично сидит. Ещё немного скинешь — и будет идеально затянуто, — улыбнулась хореограф и снова уткнулась в машинку. Лена опустила взгляд. Она знала, что ей сказали сбросить два килограмма, и почти перестала есть нормально. Только по утрам ела — чтобы мама не устроила панику. Кира в шутку натянула капюшон и завыла, как волк. Кто-то рассмеялся. Юля закатила глаза — но краем губ всё-таки усмехнулась. Елена Владимировна, отсмотрев всех ребят, отметила себе в блокноте, у кого и где нужно подшить, поправить, уменьшить. Иваныч зашёл в зал с особенно заметными мешками под глазами, оглядел переодевающихся ребят и кивнул. Стакан с кофе из буфета качнулся в его ладонях, едва не разлившись, и все молча поняли — сегодня косячить запрещено. Хореограф тщательно проследила, чтобы все костюмы вернулись к ней на «дошив», и отправила ребят к тренеру. Иваныч жестом подзывает всех к себе, как обычно, копошась в бумагах. Он протягивает Лене какую-то бумажку, и она удивлённо кивает, осторожно берёт документ. Взгляд быстро пробегает по строчкам, но осознание приходит не сразу. Приказ № 27/к от 10.11.2000 О зачислении в основной состав ансамбля В связи с успешным прохождением испытательного срока, дисциплинированным посещением тренировочного процесса, а также с подтверждёнными физическими, техническими и артистическими данными, ПРИКАЗЫВАЮ: Зачислить Катину Елену Сергеевну, 1984 года рождения, в основной состав хореографического ансамбля «Контур» с 10 ноября 2000 года. Катина Е. С. обязуется соблюдать внутренний распорядок, участвовать в репетициях, конкурсах, гастролях, а также в подготовке к фестивалям и смотрам. Настоящий приказ довести до сведения тренеров и старшего состава. Лена ещё несколько раз просматривает, как будто не верит. — Ну вот, Катина, поздравляю. Теперь официально. Эту копию оставишь себе, — Иван Николаевич, на удивление всех, говорит мягко, практически тепло. Девочки сзади заинтересованно перешёптываются, кто-то говорит: — Ну всё, теперь наша. — У Лены перехватывает дыхание. — За каждое выступление — триста пятьдесят рублей. — Мне…? — Лена почти шепчет. — Тебе. Заслужила же. Катина в шоке, почти не верит, что так бывает. Зарплата за танцы? В голове сразу всплывает: мама столько же получает за несколько смен на второй работе. Если теперь Лене будут платить — значит, мама может намного меньше работать? Или вообще бросить вторую?

***

Иваныч добродушно разрешил Лене пропустить разминку, чтобы позвонить маме. На улице было холодно, но разница с температурой во Дворце Молодёжи была небольшая. Уже падал первый снег, совсем лёгкий, который тает сразу же, касаясь асфальта. Телефонная будка возле Дворца стояла в узком кармане между зданием и газетным киоском. Лена зашла, закрыла за собой скрипнувшую дверцу и на секунду просто стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. В груди всё ещё глухо пульсировало: «Меня зачислили». Сняла трубку. Прижала к уху. Дыхание отразилось на стекле мутным пятном. — Вставьте монету. Щёлк. Дзынь. Гудки. Один. Второй. Третий. — Алло? — Мам… Голос чуть сорвался, слишком тонкий. — Ленка? — Мама сразу встревожилась. — Ты чего? Всё хорошо? Лена сглотнула. Слова будто застревали в горле. — Меня… сегодня в основной состав перевели. — Как? Уже? — Ну, Иван Николаевич лист дал. С приказом. Настоящим. С печатью. На другом конце — молчание. И только дыхание. — Мам? — Я тут… — мамин голос заметно дрогнул. — Леночка… — Нам… будут платить. За выступления. Мне сказали — триста пятьдесят рублей. За каждое, вообще… И вот тут всё рухнуло. — Ой… — только выдохнула мама. — Ой, доченька… Я… Мама расплакалась. И всхлипы, которые она пыталась скрыть, Лена ощутила сразу. Девушка почувствовала, как горло сдавило сильнее, но непонятно от чего. От горечи материнских слёз в трубке? — Мам, ну не надо… — Ты ж сама, Лен. Всё сама… — мама будто не верила. — Я горжусь… ты даже не представляешь как… Лена уткнулась лбом в стекло. Внутри было горячо и щемяще. Она дрожала от эмоций, но тщетно пыталась понять — радость это или усталость. Слезинка неожиданно скатилась по щеке, и девочка положила руку себе на лицо, как будто так она могла остановить печаль. — Пусть кто-то другой теперь работает на износ. А ты… ты просто побудь мамой, — Лена не сдержала улыбки, понимая, что действительно может помочь. — Спасибо, моя хорошая. Ты такая умница… Только пообещай мне, что не перегоришь вся на этих репетициях! — Конечно, ма… я обещаю. Но мне прям пора бежать, увидимся вечером. Люблю! — Лена закивала, так, как если бы мама могла её видеть. Девушка осторожно вытерла щёки, слегка влажные от слезинок. И в этой будке, пахнущей табаком и сыростью, среди сырого московского ноября Лена вдруг почувствовала, как внутри расправляются крылья. Незаметные. Сложенные всё её детство.

***

Тренировка шла своим чередом. Сегодня Иваныч был тихим, но от этого строгость ощущалась только ярче. Около часа они упорно «чистили» движения связки болгарской хоры. Ноги гудели у всех, а ладони давно вспотели, соскальзывая из рук друг друга. Стоять в прямой, плотной линии, держась за руки и работая исключительно ногами, было по-настоящему утомительно. — О боже, что случилось с вашим «ку-де-пье»?! — хореограф ахнула, кладя руку на сердце. — Устали, да? Идите подышите, через десять минут все сюда. — Владовна махнула рукой в сторону выхода из зала — и коллектив, словно единое существо, облегчённо выдохнул. Кто-то сразу отправился в раздевалку, кто-то — в буфет на первом этаже, но Катина решила задержаться в пустом зале на пару минут. В одиночку отработать злосчастный «хоп». Когда Лена зашла в раздевалку, там уже почти никого не было — лишь пара человек. Девушка присела на скамью, потянулась к своему портфелю за бутылкой воды — и замерла. На портфеле красовалась яркая упаковка шоколадки «Алёнка». Лена беспомощно осмотрелась, не трогая угощение. У зеркала стояла Юля. В одной майке, худи скинута на стул, волосы небрежно растрёпаны. Волкова не смотрела на Лену — ни прямо, ни через зеркало, — но от чего-то Лена всё равно чувствовала её взгляд. Юля перебирала чёрные прядки, пытаясь собрать их в короткий хвостик. — Съешь. Не хватало ещё, чтобы ты в обморок свалилась, — сказала Юля, не оборачиваясь, словно между делом. В голосе не было слышно заботы или насмешки. Что-то среднее. Сухо, но неравнодушно. Лена медленно взяла шоколадку, фантик хрустнул в руке. В груди неожиданно потеплело, словно что-то горячее разлили. Катина подняла взгляд на зеркало — там Юля в отражении смотрела на неё. Юля… заметила? Откуда она поняла, что Лена почти не ест в последнее время? Что на ужин — чай, а вместо обеда — яблоко? Что прячет жвачку на случай голода? Что почти похудела — на два килограмма, как сказали. Или больше? И почему вообще ей не всё равно? Лена опустила глаза. Было жуть как стыдно и неловко — и в то же время так приятно, что щёки начали жечь. Это не знак заботы или внимания, это просто… что-то. Юля наверняка следила за состоянием всех в коллективе, помогая ребятам по-своему, пусть даже холодно или грубо. — Спасибо, — выдохнула Лена почти неслышно. Но Юля уже отвернулась. Подхватила резинку с запястья — и вышла из раздевалки размеренными шагами. Сразу в зале к Лене подлетела Осипова, приобнимая её за плечи. — Ленок, а пошли после трени ко мне? Я чай вкусный сварганю, поболтаем… — Соня улыбнулась, обнажая ровные зубки, посмотрела почти умоляюще. Катина снова ощутила что-то теплящееся в груди. Как будто уже второй раз за день кто-то зажигал крохотную лампочку в солнечном сплетении. Они с Соней не были прямо подругами. Не говорили по телефону часами, не болтали в раздевалке до последнего, не ходили вместе в «Макдональдс» после репетиций. Но за последние пару недель Лена всё чаще оказывалась рядом с ней. На разминке, когда тренеры разрешали встать в пары по желанию, они почти машинально тянулись друг к другу. Не потому что так удобно — просто движения у Сони были какие-то… спокойные. Она никогда не тянула больно — только до предела, который ощущался правильным. На тренировках они перебрасывались фразами — короткими, сдержанными, но тёплыми. Шептали комментарии во время показов, переглядывались после особенно жёстких замечаний Елены Владимировны, вяло подкалывали друг друга на растяжке. Иногда Лена ловила себя на том, что ищет глазами именно Соню. Не Юлю — ту она старалась не искать вообще, чтобы не путаться в собственных мыслях. А Соню — да, в какой-то момент её взгляд стал привычным якорем. Но всё это оставалось в зале. — Я только за… — рыжая мягко улыбнулась, поправляя блондинистую выбившуюся прядку у лба девушки. — Супер! По-домашнему отпразднуем твоё зачисление! Соня чуть крепче прижалась к плечам Лены сзади, покачалась из стороны в сторону — и рванула на своё место, когда в зал зашла Владовна.

***

Когда, наконец, репетиция была закончена, Лена, как и всегда, задержалась в зале. Ей нравился дружеский настрой коллектива, шум и болтовня в раздевалке были привычными и почти родными, но иногда хотелось собраться в тишине. Соня предупредила, что будет ждать Лену на остановке — постоит там с Таней пока что. Лена кивнула, мысленно поблагодарив ту. В раздевалке действительно не оказалось никого — кроме, конечно же, Волковой. Сегодня та была необычно мягкой, и это точно заметила не одна Лена. То шоколадку положит, то спокойно объяснит кому-то движение — не язвя. Юля сидела на скамейке, с напряжённым лицом массируя колено, уже не скрывая от Лены травму. Она сжимала челюсть так сильно, что казалось: ещё немного — и сломает её. После той ситуации Лена сразу начала замечать, как Юля старается переносить вес на левую ногу, как чуть замирает после каждого исполненного элемента или высокого прыжка. Не морщится, не жмурится, но чуть тормозит. Лена молча прошла к шкафчику. Зная, что Юля не терпит жалости, она старалась даже не смотреть на неё. Девушка легко скинула футболку, оставаясь в спортивном топе, полотенцем быстро протирая лицо от капель пота. Юля вдруг звонко стукнула кулаком по деревянной лавочке. Лена вздрогнула от неожиданности — и всё же посмотрела на брюнетку. — Ты… поможешь с тейпом? — Юля опустила глаза, упираясь ими в собственную ногу. Почти сразу в голове у неё заплясали мысли с сожалением о сказанном. — Да, — тихо выдохнула Лена, сама не понимая, почему согласилась. Катина быстро убрала вещи в шкафчик и опустилась на колени перед Юлей, чувствуя себя почему-то очень маленькой. Руки Лены по-идиотски не слушались: тейп то прилипал к ладони, то сваливался на пол. Не тупи, спокойно. Это просто тейп. Но от мыслей легче не становилось: лицо горело, сердце стучало в ушах, а Юля всё ещё молчала. Просто смотрела куда-то за её спину, будто не замечала, как Лена сейчас плавится от собственного смущения. Всё было таким странным, что не смущаться было невозможно. Будь перед ней кто угодно — Соня, Таня или Арина — было бы совсем иначе. Потому что это Юля. Потому что в прошлый раз на предложенную помощь Юля почти рявкнула. Потому что сейчас Юля попросила сама. — Здесь? — тихо спросила Лена, уже коснувшись кожи. Голос предательски дрогнул. Юля чуть заметно кивнула. — Давай. И Лена начала. Медленно, стараясь не задеть ничего лишнего — хотя это было невозможно. Пальцы заскользили по коже, едва касаясь. Юля вдруг вздрогнула, рвано втянула воздух. Лена тут же замерла, переживая, что сделала больно. — Всё нормально, — сказала Юля. Тихо, как будто немного охрипшим голосом. — Просто…— Волкова коротко кашлянула, пытаясь не хрипеть. — У тебя руки лёгкие. Не как у танцора. Лена снова застыла. Что это вообще значит? — Обычно… — Юля чуть наклонила голову, её голос стал почти шёпотом. — Танцоры жмут, давят, а ты как будто не давишь. Просто… трогаешь. Что, блядь, происходит? Лена покраснела до корней волос, стараясь не смотреть ей в глаза. Почувствовала, как кровь прилила к лицу, искренне надеясь, что Волкова не заметит. Чтобы не подумала ничего. Не показывай. Не дыши громко. Не облажайся… — Прости, — выдохнула она, опуская глаза. — Просто… я стараюсь аккуратно. Что за бред? Юля не ответила. Только немного расслабилась — так, как будто приняла эту мягкость. Она старалась дышать как обычно, спокойно, оставаться холодной и отстранённой… Но сейчас это было на уровне фантастики. Нереально. Она не знала, было ли это от боли в травмированном колене? Или от мысли, что она не скрывает это от кого-то и выглядит слабой? Может, от того, что Лена помогала ей с этим дурацким тейпом? Лена закончила клеить тейп — пальцы всё ещё дрожали. — Всё, — пробормотала она. — Готово. Юля чуть склоняется вперёд, посмотреть. Наклоняется медленно, почти лениво — и оказывается неожиданно близко. Рядом настолько, что Лена чувствует её дыхание у своей щеки. — Да нормально, — тихо говорит она, не отводя глаз. — Даже красиво получилось. Юля хитро улыбается — совсем не так, как раньше. Лена поднимает взгляд. Глаза Юли как будто смотрят насквозь неё. Всё внутри у Лены сжимается, сердце как будто падает куда-то в пятки. — Спасибо, — Юля вдруг говорит почти по-доброму. Как-то по-настоящему. Лена только кивает. Слов больше нет. Но то, что вспыхнуло в груди, не отпускало. Даже когда она вышла из комнатушки и осталась одна в холодном коридоре. Лена плотно задумалась, почему эта девчонка вдруг подпустила её так близко. И стоило ли соглашаться на этот «пропуск»?

***

Дома у Сони было тепло, пахло корицей и апельсинами. Лена вдохнула поглубже, сравнивая этот аромат с Новым годом, хотя до него ещё было ого-го. Она сняла куртку, оставаясь в кофте, и аккуратно прошла в квартиру. Соня уже вовсю рылась в кухонном ящике, а на плите грелся чайник. Из гостиной вдруг вбежала маленькая чёрная собачка, весело виляя хвостом и чуть не сбивая с ног хозяйку. — Эй! Стеф! — Соня хихикнула и почесала крохотную чёрную спинку. В ответ собачка тявкнула, посмотрела на Лену и убежала. — Я ей не понравилась, да? — Лена театрально насупила брови, будто сильно расстроилась. Соня засмеялась, наливая горячий чай по кружкам. — Она просто стесняется новых гостей. Ещё прилетит знакомиться, потом постараешься, чтобы отлепить её от себя… — Соня протянула Лене кружку с выцветшим принтом, но чёткой надписью: «Живи, танцуй!» с каким-то логотипом. Чай пах невероятно вкусно — клубникой и чем-то сладким и пряным. На столе стояла тарелка с домашними вафлями. Осипова осторожно подвинула её к гостье. Лена задумалась, но, быстро посчитав, что сегодня ещё не “переела” норму калорий, взяла самую маленькую вафельку. Темы разговора сменялись одна за другой, и Лена чувствовала себя как дома. Соня что-то увлечённо рассказывала про поездку в Калининград, потом притихла, допивая чай. — Ленок, я всё спросить хотела: тебе что, Волкова нравится? — спросила Соня, дожёвывая вафлю и откидываясь на стуле. Лена чуть не подавилась чаем и хлопнула себя по ноге. — Что?! — А что? — спокойно пожала плечами Соня. — Просто спросила. Ты сразу взрываешься — значит, попала? — Нет! Ты чего вообще такое говоришь? Она… ну, она же девушка…— Катина натянула рукава свитера до самых ладоней, чувствуя себя не в своей тарелке. — А ты — кто, по-твоему? — фыркнула Соня. — “Она же девушка!” Ну и? Что теперь-то? Лена опустила взгляд, уткнулась в чашку. — Ты серьёзно думаешь, что я… что мне… — она запнулась, щёки вспыхнули. Соня снова хихикнула, от чего Лена только больше разозлилась. — Да я не говорю, что это что-то странное. Просто… если вдруг, ну, будет что-то… ты не переживай. Мы тут не в монастыре ж. У нас были всякие истории. Ты вон с Таней поболтай — она в прошлом году на выезде к одной из девочек чуть в кровать не полезла, хотя думала, что стопроцентно натуралка. Бывает. Все живы. Таня потом только смеялась, — блондинка пожала плечами, мягко улыбаясь воспоминаниям. Лена смущённо опустила глаза, стараясь не улыбнуться. — Я вот вспоминаю, и вообще, знаешь — «такого» у нас было немало! Я когда ещё в среднем составе была, у нас в прошлом старшем — две девчонки вечно вместе тёрлись, танцевали в паре, жили в одних номерах. Ну, все думали, типа близкие подруги, всё норм. Потом там была какая-то драма, и, в общем, всё вскрылось… Иваныч был в шоке, а через месяц одну из них отчислили… — Соня звонко цокнула языком, чуть нахмурилась, но подробностей не вспомнила. — Серьёзно?? — Катина округлила глаза, искренне удивляясь. Осипова быстро закивала, поднимаясь, чтобы налить ещё чаю в обе кружки. — А хочешь, расскажу тебе самую лютую историю с выездом? — спросила Соня, качая головой, словно вспоминала что-то невероятное. Она быстро налила чай и подвинула кружку Лене. Лена кивнула, уже зная: сейчас будет что-то из разряда «в это невозможно поверить, но всё правда». — Мероприятие для наших спонсоров — немцев, в городке рядом. Типа важное, серьёзное. Всё расписано по минутам: сначала часть коллектива выступает утром в соседнем городе, а потом все должны приехать сюда, в зал, и выступать уже перед делегацией. — Ну, логично, — кивнула Лена, прислонившись к стене. — Ага. Только вот я поехала сразу сюда, потому что была в последнем блоке номеров. А старшие и половина нашей группы — в том первом городе. Ну и, конечно, всё пошло по жопе. Лена усмехнулась, но Соня была чересчур серьёзна для шутки. — Короче, первый номер — «Калинка». Там 20 человек должно было быть. А приехали мы — и нас всего четверо. Занавес открывается — и мы стоим. Мы реально не знали, что делать. Но Елена Владимировна с кулис орёт: «Выходите!» Ну мы и вышли… — Вчетвером?! — Лена округлила глаза. — Дааа, Лена, вчетвером. Мы танцуем, лица как у марионеток, паника в глазах. Пространство пустое, а мы стараемся так, будто нас в два раза больше. Смотрим друг на друга — никто не дышит. А зал полный, перед нами эти делегации, камеры. Я чуть не обосралась. Лена прыснула от смеха. — А потом… — Соня уже сама не сдерживала улыбки. — Следующий номер должен быть массовый, с прыжками, под музыку «Яблочко». Уже начался, мы вышли на сцену с кулис… И тут начали вбегать девчонки. Через центральный проход, через зал, в залетающих юбках: кто в сарафане, кто в польке, кто вообще в кавказском костюме, Лена! Все перепутались. У кого-то ленты по полу волочатся. Они такие: «Быстрее, быстрее!» — и влетают на сцену. Сама хореография пошла наперекосяк, но мы добили. — А Иваныч? — Стоял сзади, молча. Потом сказал: «О, ну хоть не усрались». Это была его похвала. — Жесть, — Лена искренне хохотала, представляя всё происходящее. — И что, никто не получил? — На удивление — нет. Немцы были в восторге. Сказали, это «очень живо и по-русски». Типа такой экспрессии в Европе не видели. А Иваныч потом сказал, что мы «походу случайно создали новый жанр». За разговорами пролетел ещё час или два. Лена не считала.

***

Лена шла домой по темнеющему двору, тихо ступая по тонкому хрусталю подмёрзших луж. В кармане — маленький квадратный комок тепла: «Аленка», всё ещё не распакованная. Лена почему-то так и не смогла её съесть. Сжала, убрала, несла с собой — как что-то важное. Где-то в груди всё ещё откликались мамины слова: «Ты молодец. Ты правда в основном составе? Господи, Лена…» Вечером была у Сони — впервые вне зала. Клубничный чай, мягкий свет на кухне, собака Соньки, спящая на спинке дивана, и истории: про гастроли, про костюмы, про Иваныча, про их глупую сумасшедшую поездку. Лена смеялась, чесала собачке ухо, подливала себе чай — и вдруг заметила, как уютно ей. Теперь, возвращаясь, она то и дело касалась пальцами фантика в кармане. Всё было странно, ново, немного пугающе — и в то же время тепло. По-настоящему тепло. И впервые за долгое время Лена не чувствовала себя чужой. Ни в зале. Ни в доме. Ни рядом с собой.