Хогвартс: История разных поцелуев

Косой осенний дождь стекал по свинцовым стеклам окон Малфой-мэнора, за которыми мир тонул в сером, размытом мареве. Гермиона стояла, скрестив руки на груди, словно пытаясь согреться, хотя в камине пылали дубовые поленья. Она смотрела в окно, но взгляд ее был пустым и обращенным внутрь себя — на давние раны, что в такую погоду ныли особенно сильно. Его шаги были бесшумными, но она почувствовала его приближение по легкому движению воздуха и знакомому аромату — старый парфюм, пергамент и что-то неуловимо холодное. Он не говорил ни слова. Тяжелый, невероятно мягкий плед из шерсти гималайской козы изумрудного оттенка лег на ее плечи. Его руки, длинные пальцы которых привыкли сжимать скорее змеиный набалдашник трости, чем что-то столь простое, как шерсть, на мгновение задержались, удерживая тепло, прижимая плед к ее телу. Гермиона не обернулась, лишь бессознательно втянула в себя тепло, утонув щекой в нежной ткани. Плед был цвета ее глаз — цвета свежей хвои и волшебных зелий. Цвет, который так диссонировал с холодной палитрой поместья, но который Люциус почему-то стал допускать в своем пространстве. Он отошел на шаг, давая ей дистанцию, но оставаясь рядом, и наблюдал. Его пронзительный, аналитический взгляд скользил по ее профилю, по влажному отсвету дождя на ее щеке, по непослушному завитку волос, выбившемуся из строгой прически. В эти мгновения его ум, отточенный поколениями чистых кровей, невольно проводил сравнение. Не в ее пользу. Или… в ее пользу? Он уже и сам не понимал. Нарцисса. Его Нарцисса была статуей, высеченной из лунного света и льда. Ее улыбка — расчетливой игрой мускулов, ее гнев — холодной тишиной, ее печаль — идеальной маской стоицизма. Она была произведением искусства, безупречным и предсказуемым. Эта же… Грейнджер. Она была полной ее противоположностью. Плед на ее плечах был не просто аксессуаром — это было воплощенное тепло, которого так не хватало этим стенам. Она не умела скрывать эмоции. Они прожигали ее изнутри, как тот самый гриффиндорский огонь: гнев заставлял ее глаза сверкать бурей, обида — затемняла их, а радость… Радость преображала ее все лицо. Он видел, как она смеялась, запрокидывая голову, — громко, беззастенчиво, заразительно. Звук, который поначалу резал его слух, а теперь заставлял что-то странно сжиматься в его груди. Она могла плакать над грустной книгой и яростно спорить за завтраком, отстаивая какую-нибудь абсурдную идею о правах домовых эльфов. Она была хаотичной, неправильной, не вписывающейся ни в один из его прежних кодексов. Живой. Люциус сделал шаг вперед и снова оказался рядом. Он не обнял ее — такие открытые жесты были не для него. Но его мизинец коснулся ее пальцев, сжимавших край пледа. Легкое, почти невесомое прикосновение. Признание. Принятие. — Дождь скоро кончится, — тихо произнес он, и его голос, обычно металлический, сейчас звучал приглушенно. Гермиона наконец повернула к нему лицо. В ее карих глазах, таких выразительных, все еще стояла влага — от дождя за окном или от мыслей внутри, — но в уголках губ дрогнула тень улыбки. Той самой, живой и неподдельной. — А суп, наверное, уже остыл, — так же тихо ответила она, и в ее голосе прозвучал знакомый ему оттенок заботы о таких простых, бытовых вещах. Он не ответил. Просто провел пальцем по ее щеке, сметая воображаемую слезинку. И в тишине библиотеки, под убаюкивающий стук дождя, ледяной аристократ Люциус Малфой стоял рядом со своей живой, эмоциональной, «неправильной» женой, и в этом диссонансе рождалась какая-то новая, хрупкая и совершенно невероятная гармония.