Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

Солнечный луч, пробивавшийся сквозь пыльное стекло витрины агентства «Devil May Cry», поймал в свой золотистый столб мириады танцующих пылинок. Данте, развалившись в своём кресле, наблюдал за этим микроскопическим балетом, но главное представление разворачивалось чуть поодаль. Пэтти, засучив рукава своего простенького платья и повязав волосы в беспорядочный пучок, сражалась с хаосом его офиса с энергией и яростью, достойными истинного охотника на демонов. В руках у неё был веник, которым она выметала пыль из таких уголков, о существовании которых Данте благополучно забыл. Он наблюдал за ней украдкой, делая вид, что разбирает патроны. Его взгляд скользил по её фигуре, отмечая, как мягко очерчивается линия её бёдер, когда она наклонялась, чтобы подобрать пустую коробку из-под пиццы, как напрягалась спина под тонкой тканью платья, когда она тянулась к верхней полке, смахивая пыль с потрёпанных корешков книг. Он заметил, как под её движением мягко колышется грудь, и поймал себя на том, что замер, забыв о патронах в руках. Это былоскорее тихое, почти неловкое удивление перед этой молодой, полной жизни красотой, которая так внезапно и настойчиво ворвалась в его устоявшийся мир одиночества и пыли. — Данте, здесь под столом, кажется, кто-то из мелких демонов скончался от старости или от голода, — провозгласила она, выгребая оттуда комок пыли размером с небольшого барсука. — Мне нужно боевое снаряжение или хотя бы респиратор! Он не ответил. Вместо этого он медленно поднялся с кресла. Сердце, привыкшее отбивать ровный ритм лишь в пылу схватки, вдруг застучало с непривычной частотой. Он подошёл к ней сзади, когда она, напевая какой-то незатейливый мотивчик, вытирала тряпкой его рабочий стол, отвоевывая у громадного пятна от пролитого когда-то кофе пядь за пядью. — Пэтти, — произнёс он её имя тихо, почти неслышно. Она обернулась, и на её лице застыло удивление. Он не дал ей ничего сказать. Его руки легли на её талию, крепко, но нежно, развернули её к себе и притянули так близко, что он почувствовал тепло её тела через тонкую ткань своего плаща и её платья. В её широко раскрытых глазах мелькнул вопрос, который растворился, когда его губы нашли её губы. Это был не тот нерешительный, подростковый поцелуй, что был у них ранек. Это было нечто другое. Более осознанное, более жадное. Он целовал её так, как боялся себе позволить раньше — со всей страстью, на которую была способна его душа, долгие годы скованная льдом одиночества. Его губы были немного шершавыми от ветра и непогоды, её — невероятно мягкими и податливыми. Он чувствовал лёгкий привкус клубничной помады и чего-то неуловимо сладкого, что был самой её сутью. Их носы неуклюже сталкивались, мешая найти идеальный угол, их дыхание спуталось, стало прерывистым и горячим. Он слышал, как она тихо постанывает в самые глубины его рта, и эти звуки сводили его с ума, чувствуя, как её язык, сначала робкий, потом всё более уверенный, встречается с его языком, и это скользкое, тёплое прикосновение было самым возвышенным, что он испытывал за последние годы. Он прижимал её к себе всё сильнее, ощущая под своими ладонями каждый изгиб её спины, мягкость её груди, прижимающейся к его груди. Его пальцы впились в ткань её платья, словно боясь, что она вот-вот исчезнет, растворится, как мираж. Когда им наконец понадобилось дыхание, они оторвались друг от друга, и их лбы остались соприкасаться. Данте, запыхавшийся, смотрел в её распахнутые, влажные глаза. — Чёрт, Пэтти... — его голос был хриплым, срывшимся. — Я... кажется, я люблю тебя. По-настоящему. Он сказал это. Впервые. Эти слова прозвучали неуклюже и непривычно, словно на языке, которым он никогда не пользовался. Пэтти ничего не ответила. Вместо этого она рассмеялась — счастливым, немного истеричным, полным облегчения смехом. Её руки обвили его шею, и она прижалась к его груди. — Ну наконец-то, тупица! А я уже думала, мне придётся сначала весь этот офис до блеска отмыть, а потом ещё и тебя заново собирать по частям, чтобы ты это понял! Они стояли так посреди освежённого уборкой, но всё ещё безнадёжного офиса, в столбе солнечного света, среди танцующей пыли — двое нелепых, запыхавшихся и бесконечно счастливых людей.