Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

В уютной комнате, залитой мягким светом заходящего солнца, царил образцовый порядок, являвшийся полной противоположностью пыльному офису на другом конце города. На туалетном столике, среди разбросанных заколок и флакончиков с духами, стояло небольшое зеркало в резной деревянной раме. К его уголку была прищепкой прикреплена потрёпанная фотография: на ней смеялся беловолосый мужчина в красном плаще, одной рукой занося над головой гигантский кусок пиццы, а другой показывая в объектив побеждающий жест «V». Сама Пэтти сейчас сидела в задумчивости и вертела в пальцах кисть для макияжа, уставившись на своё отражение. — Так, Данте, — прошептала она своему зеркальному двойнику, пытаясь придать голосу твёрдость, которая никак не хотела появляться. — У меня к тебе серьёзный разговор. Звук собственных слов, таких громких и решительных в голове, на деле вышел тихим и неуверенным. Вздохнув, отложила кисть и уперлась ладонями в столешницу, чувствуя, как слегка дрожат пальцы. До восемнадцатилетия оставалось всего ничего, несколько недель, которые сейчас казались и вечностью, и одним мгновением одновременно. Эта мысль вызывала странное, двойственное чувство: сладкое, щемящее предвкушение, смешанное с леденящим душу страхом. Всё должно было измениться. Стена, всё это время бывшая прочной, хоть и прозрачной, наконец-то должна была рухнуть. И она, и он стояли по разные стороны, готовые сделать шаг, но мысль о том, что ждет их там, в новом, незнакомом ландшафте их отношений, заставляла сердце биться с бешеной скоростью. Любовь к Данте была в её жизни не событием, а состоянием. Она пришла тихо и незаметно, как рассвет, окрашивающий небо. В десять лет это было благодарность человеку, того самого сильного и взрослого дядюшки, который покупал мороженое и проявил о ней заботу, когда другим было на нее все равно. Потом, в тринадцать, это превратилось в преданность верного друга, который злился на его неряшливость, но всё равно приходила и наводила порядок в его пыльном офисе, потому что иначе он бы там просто задохнулся. А затем… затем границы начали размываться. В пятнадцать она вдруг с удивлением заметила, как задерживает взгляд на линии его скулы, когда он смеётся, или как тепло разливается по щекам, когда его большая рука случайно касается её плеча. Детская любовь не исчезла — она кристаллизовалась, стала твёрже, взрослее, обрела новые, пугающие и манящие оттенки. Это пришло не в один миг, а подкрадывалось годами, пока не заполнило собой всё пространство её сердца, не оставив места для кого-либо другого. Все эти глупые ухаживания одноклассников с их напыщенной важностью и юношеским максимализмом разбивались о тихую, непоколебимую уверенность: её место всегда было рядом с ним. Только с ним. — Эй, Данте, — снова начала она, на этот раз скрестив руки на груди и пытаясь изобразить его же собственную, немного уставшую ухмылку. — Знаешь, мне скоро восемнадцать. И я думаю, нам стоит серьёзно обсудить наши… э-э-э… профессиональные отношения. Профессиональные? Звучало так, будто она собиралась обсуждать с ним новый контракт на уборку, а не признаваться в любви, которую носила в себе почти десятилетие. Закрыв глаза, представила его реакцию: сначала удивлённо поднятая бровь, потом шутка, какая-нибудь отвлекающая манёвром колкость в его стиле, чтобы избежать прямого разговора. Он всегда так делал, когда чувства подбирались слишком близко. Он мог бы парировать: «Малышка, если ты хочешь повышения зарплаты, то мне проще съесть свой «Мятежник». Фраза «Я тебя люблю» казалась слишком простой и одновременно невероятно сложной. Она вертела её в голове, пробовала на вкус, представляла, как она звучит в тишине его офиса, под аккомпанемент дребезжащего вентилятора. Что, если он отшутится? Что, если посмотрит на неё с той самой жалостью, которой она боялась больше всего? Что, если всё разрушится, и они потеряют даже то, что имеют сейчас — эту странную, нерушимую связь, эту привычку друг к другу? Пальцы снова потянулись к фотографии, коснулись проявленной бумагой улыбки. Нет, он не посмотрит с жалостью. Глубоко внутри жила уверенность, подкреплённая годами наблюдений. Она видела его взгляд, украдкой задерживающийся на ней в последнее время. Чувствовала, как изменилось напряжение в воздухе между ними. Он видел её. Не ребёнка, а женщину. И это пугало его куда больше, чем любой демон из самых тёмных глубин ада. Он, вечный охотник, боялся стать добычей собственных чувств, боялся запачкать её своим проклятым миром, своей вечной войной. Но разве она не была частью этого мира уже много лет? Разве не доказала, что её любовь — не хрупкий цветок, а скорее упрямый сорняк, проросший сквозь асфальт его одиночества? Взгляд снова упал на отражение в зеркале — на повзрослевшее лицо с решительными глазами. Страх никуда не делся, но его начал перекрывать иной, более мощный импульс — нетерпение. Ожидание подходило к концу. — Ладно, Данте, хватит дурачиться, — твёрдо сказало отражение, и голос наконец обрёл нужную силу. — Мне через пару недель восемнадцать. И мы с тобой серьёзно поговорим. Без пиццы, без шуток про долги. Ты не отделаешься на этот раз. Сделав глубокий вдох, словно готовясь к прыжку с высокой скалы, добавила уже почти шёпотом, глядя прямо на его фото: — Просто приготовь клубничный сандей. И свою храбрость, трусишка.