Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

Тишина в офисе была непривычно гнетущей, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и тяжелым, ровным дыханием спящего хозяина. Воздух пах пылью, порохом и легкой, едва уловимой нотой клубничного мороженого, капля которого засохла на краю стола. После очередной вылазки, больше походившей на изнурительную бойню, чем на изящную охоту, последние силы покинули полу-демона, пригвоздив его к столу, где он и свалился без сил, с головой, уткнувшейся в сгиб локтя. Его могучая фигура, обычно излучающая безграничную энергию, сейчас казалась уязвимой и по-человечески хрупкой. Дверь скрипнула, пропуская внутрь Пэтти. В ее руках был мягкий, пушистый плед нежного розового цвета — тот самый, что несколько лет назад Данте вручил ей с неловкой шуткой про то, что «девчонкам надо во что-то заворачиваться, чтобы не простудиться». С тех пор этот плед стал ее самым верным спутником, символом тепла и безопасности, которое она ассоциировала с этим местом и этим человеком. Увидев его, сломленного усталостью, у нее внутри что-то сжалось. Она подошла на цыпочках, и ее тень мягко легла на его серебряные волосы. Беззвучно, почти с благоговением, она накинула плед на его широкие плечи, стараясь укутать его тщательнее, словно боялась, что малейший сквозняк может его побеспокоить. Именно в этот момент, сквозь толщу истощающего сна, до него донесся знакомый, сладковатый аромат. Не запах демонической серы или крови, а нечто бесконечно более теплое и реальное. Это был запах пудры, которой пользовалась Пэтти, смешанный с едва уловимым ягодным шлейфом ее шампуня и чем-то неуловимо домашним, что навсегда впиталось в ткань пледа. Этот запах был ее сутью, ее ауры. Данте не подал вида, что проснулся, лишь его дыхание на мгновение прервалось, став чуть более глубоким, будто он пытался вобрать в себя этот аромат, удержать его в легких, запомнить каждую молекулу. Внутри него поднялась знакомая буря противоречий. Он, охотник на демонов, сын Спарды, привыкший к грубым простыням в дешевых мотелях и холоду демонического метала, сейчас тайно наслаждался запахом розового пледа, который сам же и подарил когда-то назойливой девчонке. Эта самая девчонка, которую он все еще пытался воспринимать как младшую сестру, уже давно перестала ею быть. В ее заботе сквозила не детская привязанность, а нечто более зрелое, осознанное, от чего по спине пробегали мурашки, а кровь начинала стучать в висках с непривычным, тревожным ритмом. Он видел, как она взрослеет, как ее черты становятся все более утонченными, а в глазах зажигается огонь, который он боялся признать. И в этот миг, укрытый ее вещью, дыша ее запахом, он чувствовал себя не легендарным воином, а просто мужчиной, который хочет быть достойным этого тепла, но знает, что никогда им не станет. Пальцы Пэтти на мгновение задержались на его плече, легкое, почти невесомое прикосновение, и тут же отпрянули. Она сделала шаг назад, собираясь уйти, но тут из-под розовой груды ткани раздался его хриплый, сонный голос, намеренно растянутый и полный привычной бравады, чтобы скрыть подлинные чувства. — Если это воровка клубничных сандеев, то мороженое сегодня в холодильнике слева… если, конечно, Леди не конфисковала его за долги. Пэтти замерла, а затем рассмеялась, ее смех прозвучал как звонкий, облегченный выдох. — А если это твой личный специалист по борьбе с беспорядком и генеральный уборщик? — Тогда ситуация серьезнее, чем я думал, — он медленно приподнял голову, плед сполз на плечи, открывая его уставшее, но уже подернутое знакомой искоркой насмешки лицо. Он потянулся, с наслаждением чувствуя, как теплая мягкость ткани трется о кожу. — Мне казалось, я попал в засаду демона-одурманителя. Оказывается, это всего лишь твои коварные парфюмы. Бьюсь об заклад, у них демоническая природа. — Этот «демон» зовется «Сладкая ваниль и персик», — парировала она, руки на бедрах. — И он явно тебе нравится, раз ты прикипел к нему лицом, как к той пицце с двойным сыром на прошлой неделе. — Хей, не трогай пиццу с двойным сыром, это святое! — Данте усмехнулся, его взгляд упал на край пледа, который он сжимал в руке. На секунду маска шута сползла, и в его голосе прозвучала неподдельная, тихая признательность. — А это… Спасибо, малышка. Было холодно. Пэтти смотрела на него, и в ее глазах светилось понимание, которое всегда заставляло его чувствовать себя насквозь разоблаченным и в то же время — странно спокойным. — Не за что. Просто не вздумай использовать его, чтобы вытирать «Эбони» и «Айвори». Или вытирать пот после тренировок. Или… — Эй, я понял, понял! — он с комичным ужасом поднял руки вверх, все еще укутанные в розовую ткань. — Этот плед получит статус неприкосновенности, выше, чем у моего кресла. Клянусь… своим запасом пиццы в морозилке. — Сомнительная клятва, учитывая, что его там нет, — фыркнула она, но улыбка не сходила с ее лица. — Тогда клянусь своим непогашенным долгом перед Леди! — провозгласил он с пафосом, прижимая плед к груди, как драгоценную реликвию. В ответ она лишь покачала головой, поворачиваясь к выходу, оставив его в одиночестве, но уже не в том гнетущем, а в наполненном теплым, сладким ароматом, который, он знал, будет преследовать его еще очень долго, напоминая о том, что даже в его адской жизни есть место для чего-то розового, пушистого и безмерно дорогого.