Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

Школьный актовый зал гудел, как растревоженный улей, наполненный нарядными родителями и скучающими подростками. Данте, зажатый в углу между стеной и огромным кадком с искусственным фикусом, чувствовал себя так, будто вызвался добровольцем на очередную экзекуцию в Аду. Его алая куртка казалось кричаще неуместным в этой строгой атмосфере, а сам он – волком, забредшим на собачью выставку. — Ну и зачем я вообще согласился? — проворчал он себе под нос, наблюдая, как бухгалтер миссис Хиггинс с пафосом читала со сцены сонет собственного сочинения. Пэтти, сидевшая рядом, ткнула его локтем в ребра. Ее лицо было серьезным, но в глазах горел знакомый огонек предвкушения. — Потому что ты мой номинальный «ответственный взрослый» на сегодня. Мама на дежурстве, а ты… ты просто должен был быть здесь. Не мог же я прийти одна. — Могло быть и хуже, — усмехнулся Данте. — Могли бы заставить меня вязать макраме. Хотя, пожалуй, демонов резать все же веселее. Он поймал на себе взгляд Пэтти. Та лишь многозначительно подняла бровь, будто говоря: «Сам влез, сам выпутывайся». Именно в этот момент ведущая объявила следующего участника – «гостя мисс Лоуэлл, мистера Данте, который покажет… э-э-э… свое искусство». Искусство. Это слово повисло в воздухе, заставив пару учителей нервно поправить галстуки. Серебряноволосый охотник на демонов тяжело вздохнул, отряхнул несуществующие пылинки с куртки и с театральным вздохом направился к сцене. По пути он выхватил из букета на столе у директора одну-единственную алую розу. Музыка, которую он вставил в проигрыватель за кулисами, обрушилась на зал оглушительным аккордом – зажигательный, похабный рок-н-ролл, заставивший вибрировать пол. И Данте… пошел. Это не был танец в привычном понимании. Это была какофония движений – откровенно вульгарных, на грани фола, но исполненных с такой обезоруживающей, ироничной самоотдачей, что оторвать взгляд было невозможно. Он кружился, падал на одно колено, отбрасывал прядь волос со лба, а алая роза в его зубах казалась не символом романтики, а насмешкой над всей этой серьезностью. Куртка вздымалась за ним, как театральный занавес, а его ухмылка, скрытая за лепестками, была видна лишь по искоркам в глазах – дерзким, насмешливым и в глубине души немного смущенным. Он не смотрел на Пэтти. Не смотрел на ее учителей. Он отплясывал для самого себя, для абсурда ситуации, для демона пошлого стриптиза, которого, казалось, вызвал из глубин собственной души. Зал замер в шоковом параличе. Кто-то из старшеклассников начал неуверенно подхлопывать, но тут же замолкал под суровым взглядом учителя. У директора на лбу выступили капельки пота. Когда музыка смолкла в оглушительной тишине, Данте с грацией уличного фокусника выплюнул розу, поймал ее в воздухе и с преувеличенным реверансом бросил ее в сторону Пэтти. Цветок упал ей на колени. Наступила мертвая тишина, которую пронзил один-единственный сдавленный смешок. Затем другой. И вот уже весь зал сотрясался от хохота – не столько над танцем, сколько над наглым бесстыдством, с которым этот странный мужчина в красной куртке разнес в пух и прах всю чопорность мероприятия. Пэтти, красная, как помидор, сжала в руках розу так, что шипы впились в ладонь. Смущение боролось в ней с чем-то теплым и щемящим. Он не читал скучных стихов. Не играл на флейте. Он пришел и устроил цирк. Спустя полчаса, когда мероприятие окончательно развалилось, они стояли на пустынной школьной площадке. Вечерний ветер трепал волосы Пэтти. — Ну что, — Данте засунул руки в карманы, глядя куда-то в сторону уличного фонаря. — Развеял скуку? Теперь вся школа будет говорить только о твоем сумасшедшем «дядюшке». — Они говорят, что ты идиот, — ответил Пэтти, все еще не выпуская из рук помятую розу. — О, это лестно. Обычно меня называют куда хуже. Она посмотрела на него, и в ее глазах снова была не детская обида, а то самое взрослое, тяжелое понимание. — Спасибо. За то, что не стал как все. — Да ну, малышка, это же… — он запнулся, ища нужное слово, но так и не нашел его. — Не называй меня так. Сегодня не называй. Молчание повисло между ними, густое и значимое. Он понимал. Понимал, что каждый такой жест, каждая попытка быть рядом лишь подливают масла в огонь ее чувств. Но отстраниться сейчас, после всего, что было, значило бы причинить ей еще большую боль. — Ладно, – наконец выдохнул Данте, поворачиваясь к выходу. — Пойдем. Куплю тебе клубничное мороженое. В долг, разумеется. Как всегда. — С двойной порцией сиропа? — в ее голосе снова прозвучала нота надежды, та самая, что разрывала ему сердце. — С тройной. Я же не монстр.