Фрагменты жизни охотника на демонов и его принцессы.

В воздухе витал запах остывшей пиццы и пыли, победно осевшей на очередной неоплаченный счет. Развалившись в кресле и закинув ноги на стол, Данте с довольным видом потягивал клубничный сандей, когда дверь с намеренным скрипом распахнулась, впуская внутрь вихрь из осеннего ветра и девичьей энергии. — А вот и я! — прозвенел голос, и в следующее мгновение Пэтти, вся раскрасневшаяся от быстрой ходьбы, сбросила на вешалку розовое пальто. Ее глаза, всегда такие бездонно-серьезные, когда дело касалось его беспорядка, снова с упреком обвели захламленное помещение. — Опять тут все как в свинарнике! Пицца на полу, патроны среди бумаг… Когда ты уже научишься убирать за собой? Серебряные волосы Данте колыхнулись, когда он лениво повернул голову, и на его лице расползлась знакомая, чуть снисходительная ухмылка. — А зачем? У меня же есть ты, мой личный комендант. Придешь, приберешь, поругаешься… Все как по расписанию. Она фыркнула, с силой поставив на стол принесенный контейнер с домашним обедом, который он тут же потянулся открывать. — Не надейся! Один раз я тут все перемою и переставлю, а потом мы поженимся, и ты будешь сам за собой убирать! Тишина, наступившая после этих слов, была настолько внезапной и оглушительной, что слышно было, как за окном проехала единственная за последний час машина. Ложка с розовой сладкой массой замерла на полпути ко рту. Легкомысленное выражение медленно сползало с лица, сменяясь растерянной ошеломленностью, будто он только что получил удар прикладом в затылок, да не от демона, а от пушистого кролика. Воздух в комнате стал густым и неудобным. — …Что? — единственное, что выдавил он из себя, и голос прозвучал хрипло и неуверенно, совсем не по-дантовски. Пэтти стояла, уперев руки в боки, и смотрела на него с непоколебимой уверенностью тринадцатилетнего пророка, возвещающего очевидную истину. — Ну да! Я все уже решила. Сначала я вырасту. Потом мы поженимся. Мама говорит, что свадебные платья нужно выбирать заранее, чтобы идеальные не разобрали. Он откашлялся, пытаясь вернуть себе дар речи и найти в себе крупицу привычной иронии, но нашлось лишь неловкое бормотание. — Э-э-э, малышка, ты вообще понимаешь, о чем это ты?.. — Конечно, понимаю! — она перебила его, ее глаза сверкали решимостью. — Это когда двое любят друг друга, живут вместе и ты больше не будешь есть одну только пиццу, потому что я научусь готовить. И мы заведем кота. Мысленная картина этой идиллии, наполненная котами, домашними обедами и… всем остальным, что подразумевает брак, заставила его внутренне содрогнуться. По спине пробежали ледяные мурашки. — Послушай, Пэтти… — он поставил стакан с сандеем на стол, пытаясь подобрать слова, которые не ранят, но будут твердыми, как сталь его клинка. — Ты… ты как младшая сестра. Понимаешь? Сестры не женятся на старших братьях. Это… не по правилам. — Какие правила? — парировала она, ни капли не смутившись. — Ты же сам всем правила ломаешь! Ты Данте! И я вырасту. Совсем скоро. В его голове зазвучала тревожная сирена. Он чувствовал себя в ловушке, будто его окружила не стая демонов, а один-единственный, но невероятно целеустремленный 12 летний ребенок. Нужно было отшутиться, уйти от темы, сделать что угодно. — Ну, знаешь ли, — он насильно выдавил из себя подобие прежней ухмылки, — у меня в правилах также значится «не платить по счетам» и «не есть оливки». Брак как-то не вписывается в этот бунтарский список. — Впишется! — заявила она с такой безоговорочной верой, что все его отговорки рассыпались в прах. — Я уже придумала, как будут выглядеть наши визитки: «Данте и Пэтти. Охотники на демонов и муж с женой». От этого заявления его передернуло. «Муж». Это слово по отношению к нему и этой девочке звучало настолько абсурдно и противоестественно, что хотелось сквозь землю провалиться. — Это… очень амбициозно, — пробормотал он, с тоской глядя на свою недоеденную порцию сандея, которая внезапно показалась ему последним пристанищем здравого смысла в этом сошедшем с ума мире. — Но, может, сначала ты просто закончишь школу? Вырастешь. Станешь знаменитой… кем ты там хочешь быть? — Твоей женой, — невозмутимо ответила Пэтти, подходя к столу и отодвигая в сторону контейнер с едой. — А сейчас давай решим, куда мы поедем в свадебное путешествие. Я думаю, куда-нибудь, где нет демонов. Хотя если они появятся, мы их вместе победим! Будет романтично. Он просто молча смотрел на нее, на ее сияющие, полные решимости глаза, и понимал, что проиграл эту битву. Проиграл сокрушительно. Ни один демон не ставил его в такой тупик. Грань, которую он не смел и не хотел переступать, оказалась не просто линией на песке, а целой крепостной стеной, которую юная Пэтти с ее детским упрямством уже взяла в осаду. И самое ужасное было в том, что он абсолютно не представлял, как от этого отбиться. — Может, все-таки начнем с уборки? — слабо попытался он вернуть разговор в хоть сколько-нибудь безопасное русло. — Ладно, — вздохнула она с видом королевы, снисходительно соглашающейся на мелкую уступку. — Но потом обязательно про Рим поговорим! Я читала, там очень красиво для медового месяца. И пока она энергично принялась собирать разбросанные по полу коробки, Данте оставался сидеть в своем кресле, чувствуя себя так, будто только что вышел из боя с целой армией, и вышел побежденным. ... Воздух, только что дрожавший от детской уверенности, казался густым и тяжёлым, как сироп. Прерванная тишина затянулась, и тут её разрезал знакомый, слегка хриплый смех, доносящийся с порога. Из тёмного угла коридора, причудливо сливаясь с тенями, появились две фигуры. Триш вышла первой, её плавная, хищная походка заставлял пол казаться сценой, а её появление — тщательно поставленным выходом. За ней, с характерной для неё прямой осанкой и насмешливым прищуром, следовала Леди, скрестившая руки на груди. Их беззвучное приближение было настолько бесшумным, что казалось, будто они материализовались из самого мрака. — Ну разве не трогательно? — голос Триш прозвучал сладким ядом, её губы растянулись в ухмылке, когда она остановилась в нескольких шагах от ошеломлённого Данте. — Наш старый грешник Данте и юная невинность. Прямо сказка. Леди, не меняя позы, лишь покачала головой, и её взгляд, полный скепсиса, скользнул по Пэтти, а затем вернулся к Данте. В её молчании читалось больше презрения, чем в дюжине колкостей. Данте, застигнутый врасплох, почувствовал, как волна жара приливает к его лицу. Он отвёл взгляд, уставившись на потолок, будто в трещинах на штукатурке он надеялся найти руководство по выходу из этой унизительной ситуации. Внутренний протест против самой возможности таких намёков заставлял его кожу покрываться мурашками. — Вы что, подслушивали? — это прозвучало слабее, чем он хотел, голос сдавленным от смущения и нарастающего раздражения. — Мы просто наслаждались местным фольклором, — парировала Триш, небрежно разглядывая свои ногти. — И, знаешь, я должна признать: если кто и способен затащить под венец вечного холостяка, так это она. Так что готовься, Данте. Тебе осталось гулять на свободе… ну, ещё пять лет. Примерно. Эта перспектива, озвученная вслух, ударила по Данте с силой выстрела из пистолета. Он представил себе это — взрослую Пэтти, свадьбу… Нет, это было за гранью даже его самого разнузданного воображения. Это была та самая стена, которую его сознание отказывалось переступать, глубоко укоренившаяся в нём черта, отделяющая ребёнка, которого он когда-то защищал, от чего-то иного. — Ох уж эти сказки, — фыркнула Леди, наконец разрывая своё молчание. Её голос был сухим и безжалостным, как удар прикладом. — К тому времени, как ей исполнится восемнадцать, она просто перерастёт это. Найдёт какого-нибудь пацана из своего колледжа, а о тебе будет вспоминать как о чудаковатом дядьке с арсеналом в плаще. Это же дети, Данте. У них внимание как у мотыльков. Пэтти, всё это время молчавшая и смотревшая на них с горящими от негодования щеками, вдруг топнула ногой. — А я не перерасту! И не найду никакого пацана! Я всё уже решила! Триш рассмеялась, и этот смех звучал как мелодичный перезвон колокольчиков, скрывающий стальную волю. — Слышишь, Данте? Решение принято. Тебе не отвертеться. Лучше смирись и начинай копить на обручальное кольцо. Хотя, учитывая твои долги, тебе придётся, наверное, заложить «Мятежник». — Может, хватит нести эту чушь? — Данте провёл рукой по лицу, чувствуя, как его привычная маска беззаботности трескается под напором абсурда. — Вы говорите так, будто это что-то само собой разразумеющееся! Она ребёнок! — Дети вырастают, — парировала Триш, подмигнув Пэтти. — А некоторые мужчины так и остаются мальчишками, даже в свои... сколько тебе, тридцать пять? Искренне желаю ей удачи. Справиться с тобой — это подвиг посложнее, чем победить толпу демонов. В офисе воцарилась пауза, наполненная красноречивыми взглядами. Леди смотрела на Данте с плохо скрываемой усмешкой, Триш — с заговорщицким одобрением, а Пэтти — с непоколебимой верой в свой план. Охотник на демонов, стоящий в центре этого маленького круговорота эмоций, чувствовал себя абсолютно беспомощным. — Ладно, — Леди, наконец, опустила руки и вздохнула, будто ей было скучно от всего этого спектакля. — Шоу окончено? А то у меня есть дела поважнее, чем слушать эти сентиментальные бредни. Данте, не забудь, ты мне всё ещё должен. Она развернулась и направилась к выходу, бросив на прощание через плечо: — И всё же... я бы на её месте к восемнадцати нашла кого-нибудь поинтереснее. Уж извини. Триш, прежде чем последовать за ней, прошла мимо Данте и игриво хлопнула его по плечу. — Не переживай так. Пять лет — не срок. Для демона, во всяком случае. Для тебя, вечного должника, это, конечно, целая вечность. И они вышли, оставив за собой лёгкий шлейф духов и ощущение неразрешимой, нелепой и совершенно сюрреалистической ситуации. Дверь закрылась с тихим щелчком. В наступившей тишине Данте медленно опустился в своё кресло, снова глядя в пустоту. Пэтти, всё так же полная решимости, подошла к его столу и аккуратно открыла перед ним контейнер с домашней едой. — Не слушай их, — твёрдо сказала она. — Они просто не понимают. Он молча смотрел на неё, на её детское лицо, озарённое такой взрослой уверенностью, и чувствовал, как почва под ногами превращается в зыбучий песок. — Пэтти... — его голос прозвучал устало и почти беззвучно. — Да? — Может, сначала просто закончишь школу? А там... посмотрим. — Ладно, — она согласилась, но в её тоне не было и тени сомнения. — Но я своё решение не изменю. И пока она снова принялась за уборку, Данте сидел, размышляя о свободе, о пяти годах и о том, что, возможно, Триш в чём-то была права. Но мысль об этом он тут же отогнал, как самое страшное проклятие, какое только могло на него свалиться. ... Привычная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов, сыграла с Данте злую шутку, позволив разуму бродить там, куда он обычно предпочитал не совать нос. После откровений Пэтти его мысли, словно демоны, вызванные неправильным заклинанием, крутились вокруг одной и той же нелепой и тревожной идеи. Он сидел, развалившись в кресле, и его привычная маска беззаботности дала трещину, обнажив непривычную глубокую задумчивость. Перед его внутренним взором, словно на дрожащем старом экране, начала проступать картина. Он увидел её — взрослую Пэтти. Не ту девочку-подростка с бантиками, что сегодня с таким упрямством объявила о своих планах, а женщину. Её детские черты окончательно сформировались, превратившись в утончённые и соблазнительные. Золотистые волосы, всегда такие непослушные, теперь были уложены в элегантную причёску, а в синих глазах, всегда таких искренних, появилась мудрая глубина и тайная усмешка, будто она знала о нём всё, включая те самые тёмные уголки его души, куда он боялся заглядывать. Она стояла в их — нет, в его! — их общем пространстве, и её присутствие ощущалось не как вторжение, а как нечто естественное и неоспоримое. Он представил, как эта будущая Пэтти с лёгкой улыбкой протягивает ему не пиццу, а тарелку с чем-то домашним, вкусным и невероятно сложным, отчего его желудок предательски сжался от голода и чего-то ещё. Её руки, уже не детские, а изящные и уверенные, поправляли воротник его плаща, а её смех, низкий и бархатный, звучал в ответ на его утренние шутки. И эта картина вызывала странное, тёплое и пугающее чувство где-то глубоко в груди, под рёбрами. Но затем воображение, как ненадёжный союзник, подкинуло другую сцену. Теперь они стояли в том же офисе, но он был завален не пустыми коробками, а детскими игрушками. Маленький серебряноволосый сорванец с её глазами оседлал его, Данте, легендарного охотника на демонов, как лошадку, требуя рассказать сказку. А она, Пэтти, смотрела на эту возню с тем самым выражением нежной снисходительности, которое он иногда видел на лицах нормальных людей в нормальных семьях. От этой мысли по спине пробежали мурашки, и он с отвращением отогнал её, словно назойливого мутанта-насекомого. — Агентство «Devil May Cry и Супруга», — вдруг громко проворчал он, с отвращением глядя на потолок. — Специализация: истребление демонов и вынос мусора. Семейный подряд. Боже правый, да я слышал и не такие шутки от Мундуса, но эта… эта берёт рекорд по сюрреализму. Он с силой провёл рукой по лицу, пытаясь стереть навязчивые образы, но они впились в его сознание когтями. В них была опасная притягательность. Представить её взрослой, желающей его… это было одной из тех граней, которые его демоническая половина считала не более чем забавной возможностью, а человеческая — отказывалась даже рассматривать из-за многолетней привычки видеть в Пэтти дитя. Теперь же эти две части его сущности вступили в яростный бой, оставляя после себя лишь смятение и смутное, неприличное любопытство. — Ладно, старик, — прошипел он сам себе, вставая и подходя к полке, на которой лежал «Мятежник». — Допустим, она вырастет. Станет той самой женщиной, что сейчас пляшет у тебя в голове. И что? Ты, Данте, вечный должник, мастер сарказма и потребитель пиццы в промышленных масштабах… ты станешь примерным мужем? Будешь мыть посуду? Ходить на родительские собрания? Громкий, истерический хохот сорвался с его губ и раскатился эхом по пустому офису. — Конечно, нет! — почти выкрикнул он, схватившись за голову. — Через неделю такой жизни ты сам сбежишь в ад, лишь бы не слушать её ворчание по поводу разбросанных носков! А она… она будет ждать. И, чёрт побери, в моём же воображении она делает это с той самой улыбкой, от которой кровь стынет в жилах. Потому что знает, что ты вернёшься. Потому что ты, как последний идиот, уже не сможешь без этого. Без неё. Опустившись обратно в кресло, он уставился в пустоту, где только что витал призрак его возможного будущего. Противоречивые чувства боролись внутри: инстинктивное отторжение самой идеи таких перемен и тайное, постыдное влечение к тому призрачному спокойствию и теплу, что сулила эта безумная фантазия. — Чёрт, — наконец, сдавленно выдохнул он, ломающимся голосом обращаясь к тишине. — Ладно, малышка. Раунд твой. Ты сумела засадить мне в голову червяка… и он, блять, оказался с очень приятным голосом.