Там, где гудят провода

«И снова седая ночь, и только ей доверяю я Зна…шшшшш….ночь, ты все мои тайны Но даже и ты… по… не можешь, и темн..шшшш… твоя Мне одному сов..шшш.. ни к чему…» — Да блять!!! После многочисленных «шшшшш» и противных потрескиваний старого замызганного радио, водитель, всё-таки, не сдержался. Он закашлял так, что казалось, будто и сам автобус — с его незакрывающимися дверьми, скрипучими сиденьями в ядовито-синий ромбик от которого рябило в глазах и поручни с облупившейся краской — откликнулся эхом. В салоне с каждым смачным кашлем вихрем поднималась пыль, и на переднем стекле от дорожных кочек нещадно моталась из стороны в сторону позолоченная иконка Святого Отца с крестом — самый важный атрибут каждого уважающего себя сельского водителя. Под несчастной иконкой стоял дешёвый ароматизатор «Корона», от которого толку было мало. Водитель, которого Юрка мысленно окрестил Петровичем, хрустел семечками, выплевывая шелуху в окно, одновременно курил и говорил по телефону. Он сам был не моложе своего транспорта — грузный, в забавной клетчатой кепке, с глазами, которые сверлили каждого заходящего и выходящего пассажира насквозь, и с хрипом, который можно было спутать с треском радио. Каждый раз, когда он откашливался, Юрка невольно вздрагивал: звук брал за самое сердце и одновременно смешил - странная симфония старого мира, в котором автобус, радио и человек сливались в один шумный, скрипучий организм. «Сно…ва вижу я…шшшшшш….который вечер ….вижу блеск твоих счастли-и-ивых глаз Но с тобой не вместе, но с тобой не вместе Снова будем мы и…шшшшш…, и сейчас Но с тобой не вместе, но с….. Будем мы и завтра, и сейчас…шшшшшш» Юрка сжал покрепче в руках новый фотоаппарат — матовый пластик пахнул заводом, металлической корпус с красиво выгравированным «Зенит» приятно охлаждал руку. Линза блестела, будто подмигивая, и Юрка усмехнулся — вот это у него аппарат, нет, аппаратище, прям как у того американца-шпиона которого он видел в кино! Ещё раз поводив ладонью по корпусу, Юрка сунул его в рюкзак и прижался всей моськой к окну, пытаясь, сквозь кое-где оторвавшуюся и изрядно пожелтевшую защитную пленку, разглядеть улицу. Сначала мелькали калейдоскопом разноцветные дома — синие, красные, зелёные, белые. Некоторые были украшены замысловатыми узорами и мозаикой, другие были просто покрашены поверх облупившейся краски. Ворота тоже не оставались без внимания Юрки. Особенно забавные были с нарисованными лебедями — причудливо искривлёнными, противоречащим всем законам анатомии. А потом деревня резко кончалась. Поля, такие широкие и ровные, ярко-зелёные в полосочку и золотисто-жёлтые в чёрную крапинку, внезапно сменялись лесами — тёмными и густыми. Деревья пролетали мимо, словно гигантские волны, то закрывая ослепительные лучи заходящего солнца, то снова открывая им путь — прям в Юркины зелёные глазища. Юрка щурился, кривил лицо, пару раз даже чихнул, но упрямо продолжал свои наблюдения. — Сосновка, - прозвучал голос водителя, — и добавил: — Эт самое, перекур десять минут, кто хочет. Вывалившись с охами и кряхтением из салона, он вперевалочку потопал к вывеске «Кафе 24/7», которая висела криво и почти скрывалась за проросшим плющом. Юрка, схватив рюкзак, выскочил вслед за ним. Остановка явно отжила своё. Лавочки больше походили на месиво дерева и краски - все слои наслаивались один на другой, и трудно было понять, где конец старого, а где начало нового. Бетонные столбы, выкрашенные в блевотно-зелёный цвет, поддерживали шаткую крышу. Под ее кромкой весь асфальт был усыпан птичьим помётом, но это мало кого волновало. К ногам Юрки подбежал чей-то пёс — золотисто-рыжая дворняжка старательно обнюхивала его кеды, забавно фыркая, тыкаясь мокрым носом и щекоча своими усами ногу парня. Закинув рюкзак на плечо и напоследок потрепав пса за ухом, Юра знакомой и ещё с детства истоптанной им дорогой неспешным шагом пошел поскорее от этого места. Не то чтобы Юра был здесь впервые, но каждый приезд почему-то ощущался как первый. Будто с каждым летом он становился другим человеком — взрослее, осторожнее, наблюдательнее. Только в этот раз, казалось, приехала одна «оболочка», а сам Юрка — настоящий — остался там, в том году. Вот он Юрка как Юрка - с ногами и руками в шрамах, веснушками, улыбкой, а вроде и другой. Как будто кто-то поменял внутри детали, чуть сдвинул механизмы, и теперь всё работает не так. Юрка тут же мысленно дал себе пощёчину. Он ведь зарёкся — дал себе слово, что больше это вспоминать не будет. Что затолкает это в самый дальний, пыльный уголок своих мыслей. Но это никак не хотело запихиваться. Стоило сделать одно неосторожное движение — и тщательно спрятанные вспышки воспоминаний снова вываливались наружу, как вещи из плохо закрытого чемодана. Поворот, ещё один поворот, заросшая за два года тропинка, по пути обязательно пнуть камень и так его и допинать до самого дальнего домика на улице. Пихнуть ржавую калитку, открыть входную дверь и ввалиться в тихую, светлую веранду — всё это было уже давно отрепетировано и до мелочей известно. Юра уставился на себя в зеркало на комоде. «Юр, ну не ломайся ты, ну давай уже, по-быстрому… Я же вижу тебе надо.» Юра чертыхнулся. Щека загорелась от фантомной пощёчины. Отражение напротив было чужим. Волосы прилично отрасли и рваными прядями падали на лоб, прикрывая немного оттопыренные уши. В свете заходящего солнца веснушки были ещё рыжее, чем обычно. Худощавый, весь какой-то угловатый, восемнадцатилетний Юра за последний год навидался и натерпелся всякого — достаточно, чтобы сделать его колючим, вооружиться ядовитыми словами-стрелами против всех, кто пытался залезть к нему в душу. Выдавали его только глаза — два чёрных зрачка с зелёной каймой. Юрка достал из потайного кармана рюкзака аккуратно спрятанную пачку сигарет. Казалось бы, взрослый парень, но всё равно сердце ёкало от мысли, что мама могла заметить... а он ей слово давал, что больше так не будет. Щёлкнула зажигалка — тоже тщательно припрятанная. Вспыхнул на долю секунды яркий огонёк, обжигая пальцы, и Юрка сделал первую затяжку. Дым закружился в воздухе причудливыми завитками, немного щипая нос и щёки. Первые и последние затяжки он ненавидел — первые жгли горло, последние оставляли пустоту. Да и курением это было назвать сложно: то, что он делал было растягивание пачки на месяц, медленно, с чувством и наслаждением. Половики скрипели. Двери и окна тоже. Казалось что всё, что его окружает — и автобусы, и люди, и дома - были скрипучими, ржавыми, и покрытыми пылью. Парень вышел из дома, пульнув окурок куда-то в разросшиеся кусты ежевики, и побрёл вниз по каменной дороге к берегу. Само по себе место Сосновка было самым обычным, как и тысячи других сел и деревень, но Юрке в детстве оно казалось самым необычным, светлым, особенным, самым-самым. Деревня, Богом забытое место, тянулась вдоль длинной, пыльной дороги, по правой стороне которой шли провода — чёрные, натянутые, будто струны старого инструмента. Они вели куда-то вдаль, к следующему селу, до которого было километров двадцать, если не больше. Провода гудели постоянно — низко, с дрожащим звуком и даже как-то тревожно. Стоило подойти к трансформатору на белом корпусе которого было написано «Осторожно, убьёт» — как в ушах начинало тихонько звенеть, и казалось, что само небо вибрировало от тока. Птицы сидели на этих проводах чёрными фигурками — ровными рядами, словно музыкальные ноты, рассыпанные на длинной партитуре дороги. Иногда одна из них срывалась и пикировала вниз, и тогда вся мелодия нарушалась — но ненадолго. А ещё здесь был Великий Столб — высокая металлическая конструкция, рассекавшая своим остриём небо. Если бы не высокое напряжение трансформатора, то Юрка с удовольствием бы забирался между железных прутьев в виде ромбика куда-нибудь наверх. Местные любили шутить, что у них «не хуже чем в Париже». Великий столб тоже раньше казался Юрке поистине великим гигантом, или крепостью, ну или космическим кораблем… Сейчас же для парня и столб был обычный, дорожка была обычная, лесок неподалеку, огороды с самой обычной картошкой, и мост тоже обычный, вот только… вот только фигура там маячила весьма необычная. Высокий, немного сутулый и худощавый парень шел с противоположной стороны берега. Штанины черных штанов были закатаны до колен, и за плечом он нес чёрную кожаную куртку, а в другой такие же чёрные гады. Юрка притаился за берёзой, приглядываясь, пытаясь угадать в нем старых деревенских товарищей. Но не один знакомый образ не возник в голове — он был совершенно чужим. А тем временем парень дошел до моста и, немного постояв на нём облокотившись об перила, пошел в направлении Юрки. С каждым приближающимся шагом незнакомый парень становился все более отчётливым — густые, чёрные, длинные брови, такие же чёрные большие глаза, копна тёмно-каштановых волос и лёгкая щетина. Сам он весь казался каким-то слишком долговязым, хоть был выше Юрки всего пол головы, но из-за длиннющих рук и ног он казался выше, чем есть на самом деле. Что-то в нем такое было, что моментально примагничивало взгляд — обычный парень, с самой обычной курткой и ботинками, а вроде и не обычный, Юрка бы его даже симпатичным назвал… Юрка уже собирался отойти, но под ногой предательски хрустнула ветка. Парень, что до этого шёл, упрямо глядя себе под ноги и, кажется, даже что-то бормотал себе под нос, резко поднял голову. Две пары любопытных глаз уже пожирали Юрку взглядом. — Э, ты чего там прячешься, ну? — голос был низкий, слегка хрипловатый и прокуренный. Юрка замер. Отступать было поздно. Он неуверенно шагнул из-за берёзы, чувствуя, как к ушам приливает жар. — Я просто… — пробормотал он, топчась на месте. — Думал, что ты Санька Тихомиров, ну, с соседней улицы… Парень чуть прищурился, смерив его взглядом с ног до головы. — Похож, да? — хмыкнул он. — Ну, извини, разочаровал. Я Мишка. Клыков. И, кинув гады на траву, протянул руку. Весьма иронично, если учесть то, что с левой стороны у парня не было клыка. Мишка. Прям как медведь. И лапа — тоже как у медведя, — промелькнуло в голове, и от этой мысли уши у Юрки запылали ещё больше, будто их кто-то поджёг. — Я Юрка. Лаврин, — выдавил он, неловко пожимая протянутую руку. Ладонь Мишки была тёплой, сухой, чуть шершавой, и почему-то отпускать её не хотелось. Пальцы парня были окрашены в синий — неравномерно, пятнами. Ага, значит, где-то есть дикая вишня. — Я тебя тут раньше не видел, — сказал Юрка, чтобы хоть что-то сказать. — Новенький, что ли? В деревне все свои, я бы запомнил твою… — он сделал паузу, чуть склонив голову, — физиономию. — Ага, — небрежно бросил парень и, подхватив с земли обувь, плюхнулся на траву и принялся натягивать ботинки на босу ногу. От Мишки пахло чем-то горьковатым — полынью, дешёвыми сигаретами и сырой землёй. Юрка неотрывно наблюдал. Уж слишком забавная физиономия у его нового знакомого, когда тот тщетно пытался натянуть упрямый ботинок. Наконец, покончив с этой вознёй, Мишка поднялся, отряхнул ладони об штаны и коротко кивнул. — Ну, бывай, — пробурчал, словно между делом. Проходя мимо, он слегка задел Юрку плечом - не то нарочно, не то случайно. — И тебе… — пробормотал он себе под нос, хотя Мишка уже скрылся за поворотом. Постоял ещё немного, сунул руки в карманы и фыркнул. — Странный тип, — сказал он вслух сам себе. Солнце садилось, окрашивая всё вокруг в рыже-золотой цвет. День заканчивался.