Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Феликс уснул на плече Минхо. Само по себе это не было редкостью. У Феликса была неосознанная привычка сворачиваться калачиком рядом с тем, кто излучал самую безопасную ауру: мягкая толстовка с капюшоном, ровное дыхание, тихая атмосфера. Он был как кошка с шестым чувством спокойной энергии. Редкостью было то, чего Минхо не делал раньше. Он не вздрогнул. Не двинулся с места. Даже не дышал, вероятнее всего. Сынмин прислонился к выступу крыши, скрестив руки на груди, и безэмоционально наблюдал: — Знаешь, если он пустит слюни, тебе конец. Минхо даже не взглянул на него. — Я рискну. Он осторожно поправил Феликса, аккуратно просунув руку ему под голову, чтобы тот не поскользнулся. Феликс пошевелился, но не проснулся. Только тихо и довольно вздохнул и прижался к нему ещё крепче. К тому времени, как они спустились вниз, остальные мальчики уже ждали их. Чан открыл входную дверь, словно уставший папа в халате, держа кружку, которая явно была свидетелем слишком многих ночных экзистенциальных кризисов. — Он спит? — спросил он, инстинктивно понизив голос. Минхо кивнул. Феликс всё ещё обнимал его, словно сонная коала. Губы Чана дрогнули. — Он всегда так улыбается, когда спит. — Знаешь почему? — спросил Хёнджин с дивана, закутанный в плед, которые делал его похожим на драматичное буррито. — Потому что его любят. Все повернулись к нему. — Хёнджин. — Что? — Не делай это поэтичным. — Я поэтичен! — Тс-c-с-с-с! Феликс слегка пошевелился. Наступила немедленная тишина. В ту ночь в логове было тихо — не напряжённо, а по-настоящему тепло. Это был тот тип тишины после совместного смеха и почти подгоревшего печенья. После глупых кухонных споров о том, что лучше — шоколадная крошка или изюм. После того, как Феликс назвал Сынмина "Минни-мин" и выжил, чтобы рассказать об этом. Они все делали вид, что ничего не изменилось. Феликс на протяжении дня не сбрасывал бомбы по типу: — Я думаю, ты страшный, но у тебя хорошие руки, чтобы держаться за них. Или, — Я чувствую себя в полной безопасности, когда я с вами. Или то, что действительно их разрушило, — Думаю, я бы снова выбрал вас... даже если бы не знал почему. Они так старались быть нормальными. Но ничего больше не было нормальным. Джисон, как и ожидалось, сломался первым. Опять. — Я Влюблён, — заявил он, развалившись на ковре, словно только что вернувшийся с войны. К щеке прилипла крошка печенья. — Типа. Влюблён. С большой буквы Я. С большой буквы В. — Это не шутка, — пробормотал Сынмин, бросая в него салфетку. Чонин вздохнул, теребя рукава толстовки. — Все мы? Серьёзно? Вот кем мы стали? Чан, который подозрительно молчал в углу, оторвался от телефона. — Говорите за себя. Минхо поднял бровь. — Ты буквально признался в этом своему дневнику вчера вечером. — Это было... гипотетически. — Чан, — невозмутимо произнес Хёнджин. — Ты приклеил лицо Феликса на обложку. — ... это называется кастомизация. Они все тихо рассмеялись, слишком уставшие, чтобы притворяться безразличными. И тут вошёл Феликс. Спящий на ходу. Растрёпанные волосы. Полуприкрытые веки. Он обнимал плюшевого кролика, которого кто-то (вероятно, Джисон) подсунул ему в постель. Он сонно моргнул, глядя на них, повернул голову так медленно, плавно, как умел только Феликс, и пробормотал: — Почему вы все такие красивые... Тишина. Мёртвая тишина. — Он спит, — благоговейно прошептал Минхо. — Я хочу, чтобы он продолжал спать, — выдохнул Хёнджин. Чан встал первым, осторожно провожая Феликса обратно в комнату. Феликс вцепился в его толстовку спереди, словно в спасательный жилет, а Чан — холодный, расчётливый, в-его-венах-течёт-лёд-Чан — тихо пробормотал: — Спи спокойно, солнышко. Остальные молча последовали его примеру. Они снова оказались в гостиной, сидя в кругу молчаливого хаоса. Минхо сидел, уперев локти в колени, и смотрел на свои руки, словно они могли его выдать. — Мы все думаем об этом. — Нет, — сказал Чонин тонким голосом. — Мы все это чувствуем. Хёнджин медленно кивнул. — Это уже не влюблённость. — Я бы сжёг весь мир ради него», — прошептал Джисон в подушку, которую душил. — И даже не жалел бы об этом. Сынмин посмотрел на свои носки. — Он заставляет меня хотеть быть нежным. Такого со мной ещё никогда не было. Чан долго молчал. Потом добавил: — Он наш. Заслуживаем мы его или нет. Голос Чонина дрогнул. — Как думаешь, мы его заслуживаем? Тишина. Та, которая говорила "Может быть, и нет". Но если бы Феликс был здесь, если бы он их услышал, он бы, вероятно, сказал что-то вроде... "Вы все тупые. Конечно тупые. С вами я чувствую себя в безопасности. Этого достаточно". На следующее утро Феликс проснулся и увидел блины. Ровно восемь. Все разные. Каждый из них был разработан одним из них. На одном было черничное сердечко. Шоколадный смайлик. Завиток сиропа, составляющий слово "Ликси". До боли аккуратный квадратик, идеально посыпанный сахарной пудрой. Феликс стоял на кухне, всё ещё в своей большой пижамной рубашке, и моргал, глядя на стол. — Вы, ребята, приготовили мне завтрак? Чан пожал плечами, словно это было не так уж важно. — Ты всегда делаешь это для нас. — Теперь наша очередь, — сказал Чонин, не встречаясь с ним взглядом. Феликс посмотрел на них — на всех семерых, неловко стоявших, словно это был не самый романтичный поступок, который кто-либо когда-либо делал в убежище мафии — и улыбнулся. Ярко. Широко. Чисто. — Это подозрительно сладко. — Мы сами подозрительные, — пробормотал Джисон. — Мафиози, помнишь? Феликс хихикнул, откусил и заявил: — Вы всё равно лучшие мафиози в мире. Они растаяли. Он не знал, о чём они шептались прошлой ночью. Он не знал, насколько близки они к краху. Он не знал, что каждый из них думал об одном и том же, но по-своему, сломленно и с надеждой: Я подарю ему весь мир. Я подарю ему свое сердце. Если он продолжит так улыбаться.