Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Феликс не хотел подслушивать. Он правда не хотел. Не снова. Он спустился босиком, толстовка была наполовину расстёгнута, сон всё ещё цеплялся за его ресницы. Ему безумно хотелось шоколадного молока. Свет в коридоре мерцал, как пульс, а в логове тихо гудели голоса. Знакомые. Минхо. Джисона. Тихие. Серьёзные. Он чуть было не окликнул их. Но не стал. — Слушай, это же не может продолжаться вечно, — говорил Минхо, немного слишком устало, немного слишком смиренно. — Мы в конце концов его забудем. Джисон фыркнул. — Ага. Мы все сейчас одержимы, но это, наверное, просто... не знаю. Фаза. Нам скучно, а он милый. Это пройдет. Феликс больше ничего не услышал. Не стал ждать, чтобы услышать "мы не это имели в виду" или "мы боимся того, насколько это реально. Он просто развернулся, тихо прошлёпал обратно в свою комнату и закрыл дверь. Он не плакал. Не тогда. На следующее утро в логове было слишком тихо. Феликс не вышел печь. Не заглянул в гостиную с растрёпанными после сна волосами и той самой солнечной улыбкой. Не развалился ни у кого на коленях и не спросил, хочет ли Чонин снова заплести ему косички или может ли Хёнджин на этот раз покрасить ему ногти лавандовым. Он просто... плыл. Как призрак. Как будто он здесь, но на самом деле нет. Когда Чан осторожно постучал в его дверь, Феликс открыл, не сказав ни слова. — Доброе утро, — ласково сказал Чан. — Хочешь блинчиков? Феликс моргнул. — Нет, спасибо. Вежливо. Отстранённо. Чан замер, сканируя его взглядом. Феликс выглядел... потухшим. Никаких рукавов толстовки, натянутых на руки. Никаких заколок сегодня. Только мешковатая чёрная футболка и босые ноги. Голос был ровным. Веснушки увядали на бледной коже. — Ты в порядке, солнышко? Феликс наклонил голову. — Можно кое о чем попросить? — О чём угодно. — Можешь запереть мою дверь? — ... что? — Думаю, я хочу побыть один. Просто ненадолго. Пожалуйста. Ко второму дню Джисон уже метался по комнате. — Он даже не вздрогнул, когда я назвал его "малышом коалой". Обычно он кидает в меня подушку после этого. Хёнджин нахмурился. — Он смотрел сквозь меня. Как будто меня там не было. Чанбин испёк два вида печенья. Феликс не съел ни кусочка. Просто прошёл мимо кухни, опустив голову, мягкие светлые волосы спадали на лицо, словно занавески. Всегда молчаливый. Всегда медленный. Как будто он не хотел беспокоить воздух вокруг себя. Минхо поймал его на лестнице. — Феликс. Феликс остановился. Но не взглянул. — ... я что-то сделал не так? Пауза. Стук сердца. Феликс слегка пожал плечами. — Не важно. — Это важно. — Минхо-хён, — сказал Феликс вежливо, но это звучало, словно нож, воткнутый в бархат, — если это просто период, то я не хочу занимать место, о котором ты потом пожалеешь. А потом ушёл. Минхо застыл на месте на долгое время. Этой ночью, на кухне логова было слишком чисто. Никаких пятен муки. Никаких перемешанных мисок. Никакой музыки из колонки Феликса. Чонин всё же сорвался. — Я выломаю его дверь. — Ты его напугаешь, — пробормотал Чан, уткнувшись лбом в ладони. — Он просил побыть в одиночестве. Мы должны уважать это. — Нет, — сказал Минхо, внезапно встав. — Это моя вина. Джисон резко взглянул на него. — Что? — Я сказал это, — признался Минхо. — Он услышал меня. Я сказал, что мы забудем его. — Что ты... — Я был напуган, — огрызнулся Минхо. — Я пытался убедить себя в том, что это не по-настоящему. Что это не разрушит меня. Я не знал, что он... блять. Голос Сынмина был непривычно тихим. — Ты нарушил единственное правило, которое имеет значение для Феликса. — Какое правило? — Не заставляй его чувствовать себя нелюбимым. Прошло три дня, и дом больше не мог этого выносить. Феликс по-прежнему ел молча. По-прежнему тихо благодарил их. Но он не смеялся. Не прикасался. Не сиял. Джисон даже заплакал. Феликс просто улыбнулся ему. Но улыбка не достигала его глаз. В ту ночь Чан открыл дверь Феликса запасным ключом. Он сел на край кровати, где Феликс свернулся клубком, спиной к миру. — Прости, — прошептал Чан. — Ты не просто временное увлечение. Феликс не ответил. — Ты не шутка, не отвлечение и не то, что мы "забудем". По-прежнему тишина. — Я... думаю, мы все просто напуганы, — признался Чан. — Потому что любить тебя кажется слишком большим, чтобы пережить. Но это не пройдет. Как бы мы ни старались делать вид. Долгая пауза. Затем шепот: — Тогда почему мне кажется, что я был просто... некой забавой? Чан выдохнул, его голос дрожал. — Потому что мы идиоты. Он протянул руку. Его рука замерла. Затем — нежно — он откинул волосы Феликса с его лица. Феликс наконец посмотрел на него. Глаза покраснели. Губа, искусанная до крови. Сердце нараспашку. — Я не хочу быть твоим сном, — прошептал он. — Я хочу быть настоящим. Я хочу иметь значение, когда ты бодрствуешь тоже. Чан сломался. Он притянул его к себе, обнял, как молящийся, как спасательный круг. — Клянусь всем, — пробормотал он. — Ты значишь больше, чем всё, что мы когда-либо знали. И Феликс, маленький, страдающий и напуганный, наконец позволил себе заплакать.