Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Всё началось с шепота. Ну, технически, всё началось с того, что Чонин подавился апельсиновым соком и чуть не упал с лестницы, потому что Феликс подышал в его сторону. Но цепная реакция, уничтожившая все следы прохлады в этом логове, началась с одного-единственного, убийственно невинного вопроса. Вопроса, который приземлился, словно граната, обёрнутая блёстками и перевязанная бантом, а также брошенная в комнату, полную эмоционально подавленных мужчин. Затишье перед бурей было подозрительно мирным. После инцидента с австралийским флиртом (который сейчас находится под следствием всей семьи из-за эмоционального урона) мальчики вели себя... на удивление хорошо. Никаких внезапных столкновений без рубашки. Никаких пассивно-агрессивных кулинарных соревнований. Ни единой ссоры из-за того, кому Феликс улыбается дольше всего. Подозрительно. Тревожно. Спокойно. Слишком спокойно. Феликс, совершенно ничего не замечая, свернулся калачиком, словно сонный золотистый кот, на гигантском, набитом диване в гостиной. Поджав под себя ноги, он надел толстовку на два размера больше (украденную у Чана, он носил её как доспехи), а на коленях покоилась книга. Солнечный свет струился сквозь окна, отбрасывая мягкое золото на его веснушчатые щёки. Он выглядел несправедливо умиротворённым. Словно ловушка, замаскированная под херувима. Чонин сидел рядом с ним — ну, почти рядом. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах его кокосового шампуня, но достаточно далеко, чтобы делать вид, будто у него не происходит никаких внутренних сбоев. Он притворился, что играет на телефоне. Это выглядело бы убедительно, если бы его руки не дрожали. — Ты пялишься, — тихо сказал Феликс, не отрывая взгляда от страницы. — Я не пялюсь, — пропищал Чонин, его голос был на четыре октавы выше обычного. — Ты пялишься. — У тебя галлюцинации. Феликс закрыл книгу с терпением святого. Повернулся к нему с точностью гильотины. — Чонинни? Прозвище ударило словно пуля. Чонин сглотнул, в горло пересохло. — Да? — прохрипел он. Феликс наклонил голову, выражение его лица было невинным, солнечным и совершенно преступным. — Я... Пауза казалась роковой. — ... тебе нравлюсь? Наступившая тишина была настолько резкой, что её можно было использовать как оружие. Даже холодильник на кухне, казалось, загудел тише в напряжении. Чонин не дышал. Потом покраснел. Уши, шея, всё лицо покраснели. А потом он взорвался. — Что?! Зачем ты.... это незаконно. Кто сказал тебе. Я уезжаю из страны. Феликс моргнул. — Я просто спросил... — Это преступление. — Чонин... — Кто тебя подослал?! Это западня? Это... это провокация?! Феликс прищурился. — Я просто подумал... — Как ты смеешь быть таким милым и при этом задавать вопросы? Наступила тишина. — То есть... это да? — любезно спросил Феликс. Чонин открыл рот, чтобы снова закричать. Из коридора раздался голос Джисона, словно голос сплетника, которым он и был. — Да, это да! Он говорил про тебя своим растениям! — Заткнись, Джисон! — закричал Чонин, вскакивая на ноги. — Я превращу твои подушки в уголь. — Фикус знает твои секреты! — крикнул в ответ Джисон. — И его зовут Боб. — Боба я тоже сожгу. — Нет!! Солнышко дал мне его и у него тоже есть свои маленькие чувства растения. Феликс сидел, ошеломлённый, разрываясь между смехом и шоком. — Ты тоже разговариваешь с растениями? — Они очень поддерживают, — пробормотал Чонин. Тем временем три идиота-мафиози театрально сгрудились на кухне, прижав уши к двери. — Он признался, — прошептал Хёнджин. — Вроде того. Если приглядеться. — Чонин всё испортил, — вздохнул Минхо. — Это абсолютная ошибка новичка. — Я же говорил, что нам нужно было первыми признаться, — пробормотал Чан. — Теперь Феликс подумает, что Инни — самый смелый. — Он буквально вибрирует, — усмехнулся Минхо. Чан потёр лицо. — Мы все обречены. Сынмин прошёл мимо с чашкой чая и невозмутимым выражением лица. — Вы жалкие, ребята. — Тогда сделай что-нибудь! — прошипел Чан. — Я эмоционально подавленный снайпер. Я наблюдаю и оцениваю, — сказал Сынмин, с изяществом отпивая. Позже, той ночью, когда все думали, что Феликс крепко спит, что-то шевельнулось. Лунный свет мягко лился сквозь лёгкие занавески. Феликс лежал посреди кровати — в переплетении конечностей и мафиози, делавших вид, что не обнимаются. Он моргнул, глядя в потолок, и прошептал: — Могу я кое-что спросить? Ответом послужило несколько сонных шепотов. — М-м-м, — промычал Чан. Феликс перевернулся на спину, голос его был робким, но чётким. — Если бы я любил... всех вас. Что бы случилось? Это разбудило их быстрее выстрела. Минхо приоткрыл глаза. — Что ты имеешь в виду под "если"? Феликс сглотнул. — Ну... а что, если это уже случилось? Тишина. А потом хаос. — Что. — Подожди... повтори это. — Он сказал "всех"?! Феликс застонал и уткнулся лицом в подушку. — Забудьте, что я сказал! — Однозначно нет! — крикнул Джисон. — Нельзя просто так сбросить бомбу любви и лечь спать, — сказал Хёнджин, театрально откидывая одеяло. — Ты серьёзно? — тихо спросил Чан. Феликс взглянул на них сквозь пальцы. — Думаю, да. В комнате повисла глубокая пауза. Затем... Минхо простонал: — Теперь нам действительно нужен пакт. — Пакт? — Сынмин поднял бровь. — Пакт отрицания, — торжественно произнёс Джисон. — Мы должны сохранять спокойствие, хладнокровие и эмоциональную устойчивость. — Мы мафиози, а не школьники, попавшиеся в ловушку страстей, — добавил Хёнджин. — Ладно, — пробормотал Чан. — Пакт. Никаких чувств. Никаких признаний. Просто... профессиональная тоска. — Вы, ребята, плохо притворяетесь, — прошептал Феликс. — На этот раз всё будет по-другому, — настаивал Чонин. — Никаких сердечек. Никаких чувств. Никакой драмы. — Просто тихое страдание, — мудро кивнул Сынмин. — Да, — добавил Джисон, схватившись за грудь. — Прекрасная, безмолвная тоска. Минхо закатил глаза. — Мы продержимся два часа. Они продержались ровно один час и сорок три минуты. Потому что Хёнджин споткнулся о стол, пытаясь передать Феликсу брауни (который Феликс буквально испек для них), и закричал: — Я люблю тебя, ясно?! Остальные рухнули, как костяшки эмоционального домино. — Пожалуйста, нет... — Я тоже... — Я ничего не сказал... — Он слишком милый... я слаб... Феликс лежал на полу с широко раскрытыми глазами и пылающими щеками, окруженный семью красивыми идиотами, теряющими рассудок. — Ох, — прошептал он. — О нет. — О да, — заявил Джисон. Затем Феликс, всё ещё смущённый, но раздражающе очаровательный, сел и нахмурился. — Вы же знаете, что мне семнадцать, да? — Да, — хором ответили все. — Тогда к тому времени, как я стану совершеннолетним, вы уже будете мертвы, — сказал он, подозрительно прищурившись. Минутное молчание. Затем... — Я подожду, пока мне не исполнится 85, — сразу же сказал Чан. — Я заморожу себя в криокамере, — крикнул Хёнджин. — Время — ложь, — резко ответил Минхо. — Моя любовь – не ложь. — Я переживу солнце, — заявил Джисон, рыдая в декоративную подушку. — Любовь превосходит смерть, — серьёзно сказал Чонин. — Я умру ожидая и мне это нравится, — добавил Сынмин, отпивая чай так, словно это был яд. Феликс моргнул, глядя на них, с ужасом и восторгом. — Вы все сошли с ума. — Мы знаем, — гордо заявили они.