Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

В ту ночь в логове было необычно мирно. Никаких далёких выстрелов, никаких глухих шагов от ночного спарринга, даже никакого скрежета ножа, который точил Минхо за кухонным столом. Просто тепло. И смех. И семеро очень опасных мальчишек, дерущиеся из-за одной-единственной подушки, покрытой блестками. — Хёнджин, это моя подушка! — взвизгнул Джисон, наполовину свесившись с дивана и пытаясь вырвать её у мужчины, театрально развалившегося на трех одеялах, словно подыхающий старлет. — Она буквально покрыта блёстками, — с отвращением пробормотал Сынмин, держа её так, словно она лично оскорбила его род. Феликс сидел, скрестив ноги, в центре гостиной, окружённый спальными мешками, полумятыми обёртками от снеков и эмоциональной нестабильностью. В руках он держал Бум-Бума, своего агрессивно-милого плюшевого медведя, который теперь служил ему ещё и средством для самоуспокоения. — Вы все спите с оружием под подушкой, — спокойно заметил он. — Просто выберите ту, в которой нет гранаты, и успокойтесь. Бровь Минхо дёрнулась. — Это была крошечная граната. — Она была розовой, — услужливо добавил Чонин. — Подарок! — рявкнул Минхо. В другом конце комнаты Чан тихо рассмеялся, разворачивая серое флисовое одеяло рядом с Феликсом. — Давай просто поспим, ладно? Никто сегодня нас не убьёт. — Если только Хёнджин снова не начнет петь во сне, — пробормотал Джисон. — Это была серенада, неблагодарный ты грызун. В конце концов хаос утих. Каким-то образом все собрались неплотным кругом вокруг Феликса, который упорно уверял, что ему не хочется спать, хотя уже зевал и запутался в трёх одеялах, словно детское буррито. Он выглядел раздражающе мягким. Опасно мягким. Такого рода мягкость, которая заставляла людей, прошедших подготовку в мафии, нервничать по причинам, которые они отказывались назвать. Феликс запрокинул голову, глядя в потолок. — Вы когда-то... — его голос стал тише, тише и неувереннее, — уставали от этой жизни? В комнате воцарилась тишина. Даже Бум-Бум, казалось, почувствовал перемену в атмосфере. Чан ответил первым. — Да, — тихо ответил он. — Постоянно. — Но это всё, что мы знаем, — пробормотал Минхо из-под горы подушек. — Мы же не в пекарне и не где-нибудь ещё работаем, — добавил Сынмин, пожав плечами. — Ты мог бы работать и в пекарне, — сказал Феликс, ухмыляясь. — Ты бы выглядел мило в фартуке. Сынмин моргнул. Отвёл взгляд. — Заткнись. Феликс лучезарно улыбнулся и поплотнее подоткнул одеяло. — Если бы я открыл кафе, я бы вам всем дал работу. Вы бы стали теми самыми ворчливыми бариста. — Ты бы нас нанял? — Хёнджин фыркнул, но за сарказмом проскользнула нотка застенчивости. — Это опасно, — пробормотал Чонин, подозрительно глядя на него. — Ты опасен, — ответил Феликс, ткнув Хёнджина в щёку. —Но ты также мягкий. Хёнджин тут же рухнул на кучу одеял, словно его подстрелили. — Это незаконно, — простонал он, уткнувшись лицом в землю. — Так просто нельзя говорить. — Привыкай, — хихикнул Феликс. Всё снова стихло. Свет над головой погас. Телефон Чана играл нежные фортепианные мелодии. Снаружи ветер шептал по стеклу, словно колыбельную. Феликс ещё сильнее сжался в комочек, его голос стал хрупким. — Могу я кое-что спросить? Чан не колебался. «Всё, что угодно». Феликс оглядел их всех. — Вам когда-нибудь... кто-то нравился? Так сильно, что в груди что-то сжимается? Типа, сдавливает. И ты всё время думаешь о том, что он делает, даже о мелочах, и от этого слетаешь с катушек? Тишина. Мертвая, обличительная тишина. — ... нет, — ответил Минхо. Мгновенно. Подозрительно. — Что такое любовь вообще? — заявил Джисон, словно объявляя себя эмоциональным банкротом. — Я даже не знаю, что такое влюбленность, — пробормотал Сынмин, сильно покраснев и отвернувшись. — Кто тебе сказал, что мы можем что-то чувствовать? — спросил Чонин, чувствуя, как его охватывает паника. — Я эмоционально подавлен, — прошептал Хёнджин под подушкой. У Чана был такой вид, будто он хотел оторвать своё лицо и швырнуть его через всю комнату. Феликс моргнул. — Ладно-о-о-о... — Но почему ты спрашиваешь? — слишком быстро спросил Чан. — Просто так, — ответил Феликс, надувая щёки. — Просто... любопытно. И напряжение снова усилилось. Как туман. Как жар. Как тяжёлое давление перед началом летней грозы. Вот тогда Чанбин это заметил. Феликс весь день был тише. Не то, чтобы грустным, просто... бушующим. Как будто его мозг никак не мог остановиться, крутясь в маленьких сверкающих петлях, слишком быстро, слишком громко. Даже сейчас он теребил пальцами края ушей Бум-Бума. Ёрзая. Слишком много думая. Чанбин подошёл ближе. — Ты в порядке? — тихо спросил он. Феликс посмотрел на него большими карими глазами, от которых Чанбину захотелось навсегда спрятаться в шкафу. — Если бы я, гипотетически, был невероятно блестящим, в метафорическом смысле... разве это было бы проблемой? Чанбин моргнул. — Хёнджин опять сказал тебе, что ты слишком сильно блестишь? — Не только Хёнджин! — Феликс. — Это как... я дышу, и кто-то даёт сбой, — прошептал он. — Я до этого зевнул, а Минхо выглядел так, будто хотел стену укусить. Я расчёсываю волосы, а Джисон врезается в лампу. — Ты — это ты, — просто сказал Чанбин. — Вот почему. — Почему что? — Почему у нас всё время случаются сбои. У Феликса перехватило дыхание. Но прежде, чем он успел что-то спросить, крик нарушил этот момент. — Ты съел последнее печенье! — заорал Джисон. — Я не знал, что оно последнее! — причитал Чонин. — Умри. Подушка. Прямое попадание. Вся комната взорвалась. Хёнджин закричал: —ЗА ЧЕСТЬ! — и ударил Минхо по корпусу. Сынмин пригнулся и укрылся, словно солдат в осаде. Чан, будучи храбрым лидером, получил подушкой-единорогом по лицу. Феликс, хихикая, юркнул за руку Чана. — Не дай им меня схватить, Чанни! Чан замер. — Как... ты меня назвал? — Чанни. Это нормально? — спросил Феликс, глядя на него с вооружённой невинностью. Chan.exe рухнул. Красное лицо. Мышцы напряжены. Душа возносится. — Жаль, если это не так, — пропел Феликс, ударив его подушкой. — Чанни. Минхо взвыл. Хёнджин завыл громче. — Эй, эй, эй, — крикнул Феликс, когда все семеро медленно приблизились к нему с поднятыми подушками, с угрозой в глазах. — Мне всё ещё семнадцать. Вся комната замерла, словно кто-то нажал на паузу в просмотре крайне незаконного фильма. Джисон моргнул. — Почему это кажется незаконным? — Потому что так оно и есть, — пробормотал Сынмин в ужасе. Чонин уронил подушку и театрально плюхнулся на пол. — Отлично. Теперь я чувствую себя идиотом, хотя мы даже ничего не сделали. Феликс тихо и легко рассмеялся, рухнув на кучу одеял, словно сонный принц. — Вы все такие странные. — Это ты называешь нас милыми именами, как будто это ничего не значит, — обвинил Минхо. — Разве это не разрешено? — Нет, — хором ответили семь голосов. Однозначное нет. Улыбка Феликса стала шире. — Жаль. Позже, когда хаос уже давно утих, уступив место тихому дыханию, а лунный свет мягко струился по ковру, Феликс прошептал в тишине: — Знаете... мне кажется, мне кое-кто нравится. Просто я не знаю, насколько. Он не знал, проснулись ли они. Не знал, услышали ли они. Но семь сердец ёкнуло в темноте. И никто не пошевелился. Никто не дышал. Потому что насколько Феликс догадался... Они все были обречены. Счастливо обречены.