Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Сегодня вечером в убежище было тихо. Редкая тишина. Никаких щелчков чистящегося оружия. Никаких поддразнивающих шуточек, разносящихся по коридорам. Никакого Джисона, пытающегося запустить носком в голову Чонина и кричащего "Воздушный удар!", получая в ответ отпор. Только тихое дыхание, редкий отдалённый автомобильный гудок и мягкий свет кухонной лампы, оставленной Феликсом. Он босиком шёл по деревянному полу, накинув одеяло на плечи, словно плащ, и держа в руке кружку тёплого молока. Остальные рано легли спать – или, по крайней мере, делали вид, что легли спать. В последнее время задания стали тяжелее. Феликс чувствовал это в воздухе. Напряжение, словно готовая разразиться буря. Он уже был на полпути к дивану, когда заметил нечто странное. Дверь гостевой комнаты была приоткрыта. Феликс с любопытством заглянул внутрь. Хёнджин сидел на полу, подтянув колени к груди и крепко обхватив их руками. Никаких драматических вздохов или поэтических монологов. Просто... тишина. Голова была опущена, длинные волосы скрывали лицо, плечи едва заметно дрожали. — Хорё... Хёнджин? — прошептал Феликс. Нет ответа. Он осторожно вошёл, поставил кружку на тумбочку и опустился рядом с ним на колени. — — Эй, ты в порядке? Что-то случилось? Прошло много времени, прежде чем Хёнджин наконец выдохнул, голос был тихим и хриплым. — Я думал, что привык к этому. К заданиям. К крови. К кошмарам. Но в последнее время… всё по-другому. Феликс не настаивал. Он просто ждал, тихо и внимательно. Хёнджин слегка повернулся, его глаза блестели в тусклом свете. — Они называли это "простой работой". Снова и снова. Никаких имён. Но он был совсем ребёнком, Ликс. Примерно… моего возраста, когда я присоединился. Может, и младше. И я нажал на курок, прежде, чем успел подумать. Прежде, чем успел… Его голос дрогнул. Он зажал рот рукой, словно правда пыталась вырваться наружу, а он не мог этого сделать. — Ты не обязан мне говорить, если тебе очень больно, — тихо сказал Феликс. — Но ты здесь, — прошептал Хёнджин. — И ты всегда такой яркий. Как будто тебя никогда не касалась никакая тьма. Я не хочу тебя пугать. Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня иначе. Феликс сел рядом с ним, одеяло соскользнуло с его плеч. Он протянул руку, коснулся рукава Хёнджина, а затем нежно обхватил пальцами его руку. — Хёнджин. Я знаю, что ты опасен. Я знаю, чем ты занимаешься. Но я также знаю, что ты приносишь мне брауни, когда мне грустно. Ты ведёшь себя так, будто ненавидишь мои блестящие наклейки, но на самом деле любишь их. Хёнджин тихо и прерывисто рассмеялся. — И ты рисуешь звёздочки в уголках своих тетрадок, хотя никто этого не замечает. Ты приберегаешь для меня клубничные поки и притворяешься, что это из-за того, что ты их ненавидишь. Феликс посмотрел на него широко раскрытыми, честными глазами. — Ты — это не только то, что ты сделал, Джин. Ты — это всё, что ты решишь сделать после. Хёнджин уставился на него. — Я убивал людей, Феликс. — И ты это ненавидишь, — мягко сказал Феликс. — Это важно. Наступила тишина. Затем голос Феликса стал тише, словно он обнажил что-то хрупкое. — Ты всегда говоришь мне, что я сияю, — сказал он. — Что я яркий. Свет. Солнышко. Но… ты не знаешь, почему я так сияю, Хёнджин. Хёнджин медленно поднял взгляд. Феликс слабо улыбнулся, и его губы тронула горько-сладкая усмешка. — Это из-за темноты. Именно она заставила меня сиять. Как звёзды — они ведь не светятся без ночи, верно? Я научился светиться, потому что был вынужден. Потому что это был единственный известный мне способ не исчезнуть. Он на мгновение опустил взгляд на свои руки, а затем снова поднял его. — Вы, ребята, помогли мне сиять ярче. Не потому, что вы идеальны. А потому, что даже когда вам больно, вы остаётесь. И вы стараетесь. Феликс наклонил голову, голос был чуть громче шёпота. — Ты заставил меня сиять, хён. Вы все. Хёнджин уставился на него. Каждое слово, произнесённое Феликсом, мягко отдавалось в его глубине. Тёплое, как чай. Мягкое, как снегопад. Опасное, как надежда. В этот самый момент — Феликс с его плащом-одеялом, молочным дыханием и непоколебимой теплотой — Хёнджин влюбился ровно 1639273 раза. Он открыл рот, попытался что-то сказать, но вырвалось только: — ... ты меня уничтожишь. Феликс невинно моргнул. — Чем? Пудингом? Эмоциональной грамотностью? Хёнджин фыркнул, его глаза вновь заслезились. Он быстро вытер их. Феликс, конечно же, это заметил. Он наклонился и схватил коробку с салфетками, молча протягивая её. Хёнджин взял её, слабо улыбнувшись. — Думаешь, брауни могут исправить убийцу? — Думаю, приятные вещи помогают, — пробормотал Феликс. — И ты тоже заслуживаешь приятные вещички. Голос Хёнджина дрогнул: — Даже если я сам не чувствую, что заслуживаю? — Особенно в таком случае. Хёнджин не хотел класть голову на плечо Феликса. Это просто получилось. Медленно. Нерешительно. Осторожно. По-настоящему. Феликс без вопросов прислонился к нему спиной. Они сидели молча. Никакой драмы. Никаких громких чувств. Только двое — мальчик с окровавленными руками и солнечный лучик, который всё равно его любил. Минхо уже некоторое время стоял за приоткрытой дверью. Он пришёл проверить, когда Феликс не вернулся на диван. Он увидел заплаканное лицо Хёнджина. Рука Феликса лежала на его руке. Теперь на плечах у них обоих лежало одеяло. Он не издал ни звука. Просто смотрел. Дольше, чем он планировал. Пока... — Хён. Минхо вздрогнул. Внезапно рядом с ним оказался Джисон, держа в руках недоеденное печенье. — Ты меня напугал, — прошептал Минхо. Джисон моргнул и ухмыльнулся. — О, ты тоже меня напугал. Посмотри на нас. Прикрикиваем друг на друга. Как птицы. Минхо закатил глаза, еще раз оглянулся на комнату и отошел. — Ты уверен, что не ревнуешь, хён? — тихо спросил Джисон, идя следом. — Потому что я ревную. — Замолчи. — Я просто хочу сказать... Хёнджин заслуживает отдыха. И солнца. Это плечо выглядело чертовски уютно. Минхо не ответил. Ему не пришлось этого делать. Они оба знали, что он наблюдал за ними дольше, чем следовало. И возможно — только возможно — Хёнджин был не единственным, кого медленно уничтожал свет Феликса.