Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Феликс не должен был этого слышать. Снова. Он даже не должен был еще проснуться. Но у него было шестое чувство — как у кошки, предчувствующей землетрясение, или, может быть, просто как у мальчика, который знал, когда люди, которых он любил, собирались разбить ему сердце. Он заглянул в приоткрытую дверь кухни, всё ещё в пижаме с кроликом, с торчащими во все стороны после сна волосами. В комнате царил полумрак, освещённый лишь холодным синим светом раннего утра и гулом приглушённых голосов. — Я серьёзно, — сказал Чан, скрестив руки на груди, тихим и твёрдым голосом. — Мы не можем продолжать втягивать его в это. Становится всё хуже. Некоторые это замечают. — Он даже не знает, — пробормотал Сынмин. — Он думает, что Лео уехал из города. И это потому, что мы ему сказали, что Лео уехал из города. Губы Феликса дрогнули. Лео не ушёл? Он был...? Хёнджин сгорбился на стойке, потирая лицо рукой. — Что мы ему скажем? Он… солнышко. Он печёт для нас. Он заставил Сынмина улыбнуться, влюбил в себя Чонина. А мы с Джисоном на прошлой неделе плакали, когда писали благодарственную записку. Как такой человек может остаться, зная, что мы почти каждую ночь купаемся в крови? Минхо прислонился к холодильнику, скрестив руки, словно камень. — Он будет в большей безопасности, если мы уйдём. У Феликса перехватило дыхание. Уйдём? Уйдём?! Разве они не говорили, что я больше никогда не буду один...? Голос Чана стал финальным ударом. — Нам нужно держаться от него подальше. Пока. Пока всё не станет безопасно. Вселенная треснула. Феликс, не задумываясь, толкнул дверь, губы его дрожали. — Вы… меня больше не любите? Семеро смертоносных мужчин — каждый из которых был убийцей — застыли, словно дети, застигнутые врасплох с крошками и чувством вины. — Феликc..., — начал Чан. — Вы уходите? — спросил он высоким, надломленным голосом, словно ему было физически больно говорить. — Вы собираетесь исчезнуть и притвориться, что больше меня не любите, потому что я надоедливый, маленький, не устрашающий, не умею стрелять и... — Нет... — …и я плачу, когда мне страшно, и иногда у меня подгорают кексы… — Феликс... — …и я много говорю, я знаю, что много говорю, но это потому, что мне нравятся ваши лица, ваши шутки и ваши большие мафиозные пальто… — Солнышко, нет… — …а я сегодня собирался испечь маффины! Я даже купил шоколадную крошку, потому что Минхо сказал, что это единственные кексы, которые он не ненавидит… Он икнул на полуслове и разрыдался. На всю катушку, словно котёнок, брошенный под дождём. Это был настоящий хаос. Буря. Ураган тихих рыданий, дрожащих конечностей и предательства. Он рухнул на пол, зарывшись лицом в рукава. — Вы снова собираетесь оставить меня одного. Как и все остальные. Просто скажи это. Скажи, что я не важен! Наступила секунда потрясённого молчания. Затем — семишаговое карабканье, падение стульев, настоящая лавина конечностей. — Ого, ого, ого — нет, мы делаем это неправильно. — Не плачь, солнышко... — Кто сказал, что мы уходим?! — Где коробка с салфетками?! Минхо опустился на пол и обхватил влажные щёки Феликса обеими руками. — Дыши. Просто… просто подыши секунду. Пожалуйста. — Я... я... я н-не могу... — Ты сможешь. Ты молодец. Ты так мощно плачешь, что, кажется, я тоже сейчас заплачу. — Ты только что сказал, что я мощно плачу?! — Да. Ты как буря с веснушками. Феликс завыл громче. Хёнджин театрально бросился на пол рядом с ним, прижав руки к сердцу. — Боже мой. Он такой милый. Я не могу это выносить. Он убьёт меня своими слезами. Вот так я и умру. Джисон бросил в него подушкой. — Ты не помогаешь! — Но разве я лгу?! Феликс шмыгнул носом, запрокинув голову, глаза округлились и увлажнились. — Так… вы меня не бросите? — Никогда, — сказал Чан, опускаясь рядом с ним на колени. — Никогда. — Но ты сказал... — Я сказал, что нам следует держаться подальше, чтобы ты был в безопасности. Потому что я тупица, который думает, что отталкивая людей, ты их защищаешь. — Это глупо, — прошептал Феликс, чувствуя себя преданным. Чан слабо улыбнулся. — Я знаю. Чонин нежно потянул Феликса за рукав с изображением кролика. — Мы защитим тебя. Как и всегда. Но мы сделаем это, будучи рядом. А не на расстоянии. — Мне нравится рядом, — прошептал Феликс. Сынмин вздохнул и достал салфетку. — Ты превратил меня в сиделку. Я был хладнокровным. — Заткнись, на прошлой неделе ты приготовил ему суп, — пробормотал Джисон. Минхо всё ещё сидел на корточках, держа руки на лице Феликса, и смотрел ему прямо в глаза. — Мы никогда тебя не оставим. Пока ты сам не попросишь. Губы Феликса снова дрогнули. — Обещаете? — Обещаю, — ответили семеро одновременно. — Даже если я снова сожгу кексы? — Да. — Даже если я плачу во время грустных фильмов? — Навсегда. Феликс протянул цепкие руки. — Тогда я хочу, чтобы вы меня обняли. Семеро мужчин смотрели друг на друга, словно олени в свете фар. Лицо Феликса снова сморщилось. — Вы меня больше не любите?! — Групповые объятия, сейчас же! — крикнул Хёнджин. Они двинулись, словно костяшки домино: куча кожаных курток, сонных волос, мафиози-убийцы и пахнущий сахаром солнечный мальчик, обвивающиеся друг вокруг друга, словно самое неуклюжее одеяло. Феликс протиснулся между грудью Чана и плечом Минхо, моргая, глядя сквозь переплетение рук и ног. — Я не отпущу тебя в течении следующих пяти часов. — Договорились, — пробормотал Чан. Чонин ворчал. — Он использует объятия, чтобы заманить нас в ловушку. Феликс лучезарно улыбнулся. — И вы мне это позволяете. Сынмин злобно уставился на него, а его уши покраснели. — Нет. Мы обнимаемся только для того, чтобы тебе было легче дышать. Феликс поцеловал его в щеку. — Мой герой. Все застонали. Все растаяли. Он радостно заёрзал. — Вы мне нравитесь, ребята. — Ты угроза, — сказал Джисон, при этом держа Феликса за мизинец. — Солнечная угроза, — поправил Хёнджин, его глаза дрожали и закрывались. Феликс зевнул в толстовку Минхо. — Я собираюсь вздремнуть. Если кто-нибудь разорвёт мои объятия, я снова заплачу. — Понял, — тихо сказал Минхо. И в тишине, наступившей после паники и обещаний, семеро мафиози крепко держались за своё солнышко. Потому что их не волновало, насколько опасным становился мир — Они не уходили. Ни сейчас, ни когда-либо. Феликс слегка поёрзал в объятиях, с сонной решимостью пробираясь к Чану. Чан испуганно опустил взгляд, когда Феликс, обрамлённый взъерошенными светлыми волосами и румяными щеками, потянулся вверх. Он прижался своими губами ко лбу Чана в нежном поцелуе. — Не бросай меня никогда-никогда, — яростно прошептал Феликс хриплым и дрожащим от слёз голосом. — Я лучше буду смотреть, как вы кого-то убиваете, чем сидеть весь день в своём доме и ждать, что вы вернётесь. Чан моргнул. Затем он рассмеялся — тихо, тепло, словно этот звук прорвался сквозь страх, всё ещё засевший в его груди. — Это… пугающе романтично, — пробормотал Джисон сбоку, вцепившись в ногу Феликса, словно ребенок в уютное одеяло. Феликс сел, расположившись на коленях Чана, и серьёзными маленькими ручками обхватил лицо лидера. — Ты меня слышал, мистер Пуленепробиваемый. Чан сглотнул. Его руки инстинктивно обхватили талию Феликса, заземляя их обоих. — Понял. Не уйдём. Даже если ты предложишь нам испечь алиби. Феликс ухмыльнулся сквозь опухшие глаза. — Я всегда предлагаю запечённые алиби. Чан повернулся к остальным, тихонько усмехнувшись. — Ладно. Все. Идите сюда. Они смотрели. — Куда? — медленно спросил Сынмин. Чан наклонил голову. — Поцелуй его в лоб. Хёнджин поперхнулся. — Извини, что? — Он поцеловал меня. Ты тоже от него не уйдёшь. Так что в лоб. Сейчас же. Наступила тишина, полная недоумения. Затем: шквал цепляющихся конечностей. Джисон наклонился и нежно поцеловал Феликса в лоб. — За хаос и кексы, — затем, словно маленький гремлин, выполняющий задание, он наклонился ещё ближе и поцеловал ушко Феликса. — Ты такой милый, когда плачешь, — прошептал он. Феликс хихикнул, всё ещё шмыгая носом, но теперь весь светясь, когда Джисон крепче обхватил его ногу, словно дикая плюшевая игрушка. Хёнджин поцеловал Феликса в лоб, словно трагический принц из драмы, и прошептал: — Моя муза, моя угроза. Минхо закатил глаза и поцеловал Феликса в макушку, задержавшись пальцами на мягких светлых прядях. — Тебе лучше не использовать это против меня. Феликс прошептал: — Слишком поздно. Сынмин смотрел на него целых пять секунд, вздохнул, словно его приговорили к общественным работам, и наконец поцеловал Феликса в висок. — За кексы. Только за кексы. Чонин помедлил, а потом нырнул и поцеловал его так быстро, что он чуть не упал. — Никто этого не видел. Молчите. Чанбин ничего не сказал — просто обнял Феликса крепче, лоб к лбу, руки его были сильными и теплыми. Феликс моргнул, глядя на него, а затем, радостно вздохнув, придвинулся ещё ближе. — Мне нравится чувствовать себя поглощённым твоими сильными руками. Чанбин моргнул, заметно смутившись. — Поглощённым...?! Прежде чем он успел ответить, Феликс озорно и мило хихикнул и потянулся к нему. Тогда Чанбин наконец сдался и поцеловал Феликса в кончик носа, проворчав что-то о глупых зефирных мальчиках. Феликс сиял, словно солнце, только для него. — Ты мой плюшевый танк. Чан обернулся, возмущённый. — Я сказал в лоб. Почему вы его везде целуете?! Феликс усмехнулся из центра обнимашек, его веснушки потрескались. — Так даже лучше! Хёнджин, теперь полностью лежавший на коленях Феликса, ухмыльнулся. — Что, ревнуешь? Чан издал протестующий звук, его уши покраснели. — Нет... просто... правила существуют не просто так. — У любви нет правил, — драматично заявил Джисон, плюхнувшись на Минхо. — Заткнись, ты поцеловал его в ухо, — сказал Сынмин. — Это было поэтично! Феликс только рассмеялся, разнеженный и сонный, свернувшись калачиком между кожаными куртками и тёплыми телами, маленький принц, окруженный своими рыцарями-неудачниками. — Люблю вас, ребята, — пробормотал он довольный. — Ты угроза, — пробормотал Минхо. — Солнечная угроза, — хором ответили остальные. Феликс сидел посреди всего этого, шмыгая носом, светясь, в объятиях людей, которые должны были быть кошмарами, но лишь заставляли его чувствовать себя как дома. — Хорошо, — тихо сказал он, пока Минхо плотнее укутывал их в одеяло. — Хорошо. Теперь я вам верю. — Тебе стоит это делать, — пробормотал Чан, положив подбородок на плечо Феликса. — Потому что если ты когда-нибудь снова меня оставишь, — прошептал Феликс, закрыв глаза. — Я совершу преступление. Просто говорю. — Конечно, солнышко, — вздохнул Хёнджин. И вот утренний свет проник в окна. Это было похоже на сон, но не на тот, от которого я раньше просыпался со слезами на щеках. Потому что мечтал о том, чтобы они любили меня. Раньше я представлял себе, каково это — когда за тебя держатся и ты желаем. А теперь? Теперь это был не сон. Это было реально. Они любили меня. И мне никогда не хотелось просыпаться. Они не двинулись с места. Они не ушли. Потому что в их мире любовь не была мягкой. Они были упрямыми. Дикими. Неразумными. А Феликс? Феликс был их неразумным чудом.