Солнечная угроза и его семеро друзей-мафиозников.(The Sunshine Menace & His Seven Mafia Besties.

Лихорадка все также не отпускала Феликса, но боль в сердце была безжалостнее. Его ресницы затрепетали, когда он проснулся. Кожа была липкой от пота, толстовка обвисла, словно прошла через войну. Дыхание перехватило. На секунду он замер – глаза были широко раскрыты, грудь вздымалась, словно он только что выпал с другого мира. В комнате было темно. Его комнате. Ни смеха. Ни хаоса. Никаких поглаживаний по голове или сильных рук, втягивающих его в кучу обнимашек. Он был один. Феликс медленно моргал, позволяя теплу грез испариться в холоде утреннего воздуха. Он все еще помнил каждую деталь. Как тяжело и безопасно ощущались руки Минхо. Глупая шляпа Хенджина с животным принтом. То, как Сынмин сказал "Прости" и поцеловал его в нос, притворяясь, что это было лечебным. Джисон снимал это, Чонин смущался, Чанбин позволил ему зарыться лицом в его бицепсы – и Чан, сидящий рядом, просто наблюдающий за ним, словно Феликс был чем-то драгоценным. Боже, это ощущалось таким реальным. Боль медленно развивалась в его груди. Я хочу-у-у любви-и-и-и! Обнимаше-е-ек! Поглаживаний по голове! говорил он со слезами в голосе и в его снах они давали ему это. Они давали ему все. Но сейчас... Он был одинок в его слишком большой кровати, одеяло скрутилось возле его лодыжек, толстовка была слишком теплой, губы сухими. Жар жужжал в голове, словно осиное гнездо. Но сильнее всего ранила пустота – отсутствие тепла, тишина. Он с трудом сглотнул и быстро заморгал, пытаясь сдержать жжение в глазах. И тут его телефон завибрировал. [Групповой чат: Пугающие друзья-зверушки «Волк, Гадюка, Ворон, Хорек, Бегемот, Белка, Призрак] Он уставился. Они были нереальны. Не такие. Не такие, как во сне. Но может быть... просто может... Дрожащими пальцами он набрал сообщение. Прекрасный и милый Феликс: Привет. Я все еще болею. Я не могу вынести это в одиночку. Могу я придти? Пожалуйста? Я взял пижамы. Он не ожидал многого. Чан(Волк): У нас миссия. Минхо(Гадюка): Тебе нужен отдых, а не компания. Чанбин(Бегемот): Оставайся дома. Феликс уставился на экран. Сон теперь казался жестоким. Ложь, цветущая, как надежда и гниющая на корню. И все же он попробовал еще раз. Прекрасный и милый Феликс: Мне очень плохо и очень одиноко. К тому же, я купил пижамы всем. С животным принтом. Ничего. Он сидел в тишине. Минуты тянулись словно часы. Ему снова хотелось плакать, но он этого не делал. Пока нет. Потому что что-то внутри него, маленькое и пылкое, не позволяло мечте оставаться лишь мечтой. Он встал. Накинул пальто, схватил сумку с пижамами и направился в логово. Даже если они не хотели его там видеть, он хотел увидеть их. Это тепло, эта абсурдная любовь – чувство избранности, даже если ему было трудно и он был в беспорядке и болен. Когда он толкнул тяжелую стальную дверь, холодный воздух логова окутал его, словно предупреждал о чем-то. Сначала он увидел Чана, выражение его лица было непроницаемым. – Что ты здесь делаешь,- спросил он. Как будто они не собирались пойти к нему, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Феликс выдавил из себя улыбку и поднял вверх сумку. – Ночевка. Ты сказал нет, но я все равно здесь. И я принес вам всем милые животные пижамы. Минхо появился, хмурясь. – Ты не можешь просто так придти. – Почему бы и нет? Я болен, а вы мои лучшие друзья,- просто сказал Феликс. Его голос дрогнул на слове "лучшие". Хенджин фыркнул позади них. – Ты правда взял пижаму с хорьком? Джисон наклонился к Минхо, уже одетый в оранжевую пижаму с беличьим принтом. – Я принимаю это хаотичное вторжение. Они появлялись один за другим. Некоторые стонали, некоторые притворялись хмурыми. Но каждый забрал свою пижаму. Минхо пробормотал: – Ты невозможен. Чанбин вздохнул: – Это смешно,- но он уже натягивал свою пижаму с бегемотом. Чонин ничего не ответил. Он просто взял штаны с призрачным принтом и спокойно пошел к дивану. Сынмин задержался последним, разглядывая рубашку с изображением хорька, которую носил Феликс. –...ты заразен. Феликс слабо улыбнулся. – Тогда я заражу тебя модой. Это их сломало. Они сдались. Эта ночь была похожа на сон, почти жуткий. Ему разрешили остаться. Позволили сидеть на кухне, свесив ноги со стойки, пока Минхо готовил. Джисон показывал ему очередной сборник забавных мемов. Хенджин танцевал в пижаме, притворяясь хорьком. Чан сидел рядом, его взгляд был мягким, а слова – острыми, как и всегда. Чонин один раз расчесал ему волосы, не говоря ни слова. Сынмин передал ему лекарство, никак не оскорбляя. Даже Чанбин позволил ему снова свернуться рядом с ним. Феликс смеялся. Он улыбнулся. Он сиял. Они были настоящими. Все это было реальным. И все же – где-то глубоко внутри, пока он лежал, свернувшись калачиком в той же толстовке, его сердце сжалось. Потому что он не сказал им. Он не сказал ни слова о своих грезах. О том , как он плакал, молил о любви, как они дали ему ее. Насколько реальным это казалось. Насколько его опустошило одиночество. Он им не ссказал Потому что, если бы он сказал это вслух...это могло бы прозвучать как желание. Нечто, что он вообразил себе, а что-то такое, что они когда-то дадут ему. А что, если это всего лишь доброта? А что, если они любили его только тогда, когда он был болен и нуждался в них? А что, если просить любви, когда он здоров и полон сил, было бы слишком? Поэтому Феликс вместо этого рассмеялся над пижамой. Он позволил себе насладиться ее прикосновением. Он хихикнул, когда Джисон уронил чашку и свалил вину на призрака на штанах. Но он никогда не говорил "Мне снилось, что вы все меня любите". Потому что он не хотел услышать в ответ "Это был только сон". Не тогда, когда это, что бы это не было, было единственным теплом, которое у него было.