В твоих руках

      Эва молча смотрела на главную жрицу, пытаясь осмыслить услышанное. Может, ей померещилось? Не могла же она всерьез говорить об этом.. Но по одному ее взгляду стало ясно — она все верно расслышала. Дышать было тяжело; воздух, будто сгущенный дымным запахом каких-то горьких трав, приходилось с усилием проталкивать в легкие. Так на нее действует страх?              — Разума я пока не лишилась, и жизни лишиться тоже не хочу. И убивать никого не хочу, даже его! — она отчаянно мотала головой, как ребенок, которого заставляют выпить мерзкий на вкус отвар.              Лениво махнув рукой, Эше откинулась на спинку кресла. Проигнорировав возражения своей ученицы, будто не слышала их вовсе, она заговорила вновь:              — Час назад у одного из охотников родился сын. Днем устроят праздненство. Эпистат будет пьян, заснет крепко — об этом мы позаботимся. Тебе нужно лишь проникнуть в его сон. — она достала из широкого рукава накидки тонкий изогнутый кинжал, выточенный из блестящего обсидиана. — И он уже никогда не проснется.              Разглядывая необычное оружие, Эва едва держалась на трясущихся от волнения ногах. Все в этой проклятой столице с ума посходили, не иначе! Голова шла кругом, казалось, по стенам ползут длинные едва заметные тени, точно призрачные змеи, что так и норовили опутать, утащить за собой в зыбкий песок. Она с усилием терла глаза, отгоняя морок.              — Если так все просто, отчего сама не избавилась от всех охотников?              Жрица улыбнулась, лицо ее казалось довольным.              — Задаешь вопросы.. это хорошо. — она положила кинжал на ладонь, пригладив его пальцами, словно живое существо. — Всех охотников убивать смысла нет, шум поднимется раньше, чем истребишь и малую часть. Важен лишь эпистат, а к нему мне не подобраться. Проникать в сны издалека я, увы, не способна.              На лбу выступал липкий пот, язык слушался все хуже, но Эва старалась бороться.              — Даже если мне все удастся.. меня поймают, точно поймают..              Эше рывком поднялась, подошла ближе. Снова смотрела исподлобья, говорила тихо, так, что приходилось напрягать слух:              — И пусть. На теле его не будет следов. Охотник мирно умрет во сне, никто не обвинит тебя.              Умрет. Он умрет. Умрет. — эхом проносилось в голове.              — Я не смогу. Нет!              Жрица заговорила громче и тверже:              — Когда придет время вспороть твое горло, он сомневаться не станет. А прежде.. — она грубо схватила ее руку, поднимая на уровень глаз — ..вырвет ноготь за ногтем, раздробит пальцы. Освежует тебя, лоскут за лоскутом сдирая кожу, так медленно, что ты источишь зубы от боли. Будет слушать, как ты орешь, и смеяться. Даже когда все расскажешь — не прекратит. Даже если в твоем рассказе не будет ему нужды..              — Хватит! — попытка вырваться из хватки наставницы оказалась безуспешной, силы покидали ее.              — Выбирай, Эвтида, на чьей ты стороне. Выбирай, хочешь ли ты жить, не дрожа от страха, купаясь в золоте, как и положено жрице, обладающей таким даром. Или умереть изуродованной, истерзанной зверем, что добьет тебя на потеху толпе.              Эва протянула почти беспомощно:              — Я не смогу убить человека.              — Ты не убиваешь, девочка. Ты очищаешь этот мир, спасаешь своих сестер и братьев. Благодаря тебе они сохранят жизнь, благодаря тебе смогут не скрываться. Не сомневайся. Ты пришла именно сейчас не случайно — тебя ведут боги! Да, они знали, когда привести тебя — такой ночи нам еще долго не выпадет. Все нужно сделать сегодня. — она вложила кинжал в ее руку. — Когда взойдет луна, будь готова.                            Эва не помнила, как возвратилась во дворец, как попала в свои покои. Когда она открыла глаза, солнце стояло уже высоко. Почему никто не разбудил ее, чтобы отвести на занятия?              Она с трудом поднялась с кровати. Голова кружилась, во рту пересохло. Нетвердым шагом добравшись до стола с медным кувшином, остановилась, стараясь удержать равновесие. Утолив жажду, Эва опустилась на стул и пыталась вспомнить все, что произошло прошлой ночью.              Стоило закрыть глаза, как ее охватывал ужас, что вызывали налитые кровью глаза и ледяной смех Верховного эпистата, слепящими вспышками возникающие в подсознании. Она не могла вспомнить, когда видела его таким. А может, это были видения ее будущего?              Мысли путались и ускользали, но странное чувство подсказывало заглянуть в сундук.       Прямо поверх ее платьев сиял обсидиановый кинжал. Коснувшись его, Эва вдруг вспомнила, что должна делать.              — Закрепи его на своем бедре. Он будет с тобой во сне, как и маска. Подберись к эпистату, найди его Ба и рассеки кинжалом. Как сделаешь это, сразу уходи. Он ничего не почувствует, но сердце его перестанет биться, душа перестанет существовать. Спаси себя, девочка. Спаси всех нас!              В глаза ее будто набился песок, что-то тяжелое давило на грудь. Отчего-то ей никак не отыскать собственных чувств и эмоций, словно кто-то укрыл их от нее. Только страх за собственную жизнь и желание спастись любой ценой. Но где же сожаление, где отвращение от поступка, который она намеревается совершить?              Сомнения вытеснялись из ее головы назойливым шипением: — Вспороть твое горло.. — Лоскут за лоскутом.. — Добьет тебя..              Страх заливал ее изнутри, пропитывал, точно густая смола. Страх оборачивал в лен ее тело, плотно, до боли и удушья. Страха было так много, что, казалось, под ним не осталось ничего он нее самой.              Раздался стук в дверь, и Эва едва не забилась под стол, в последний момент удерживаясь руками за его край. Разве похоже это на нее?              Вошедшие слуги поклонились ей и разложили на постели несколько платьев и украшения.              — Откуда это? — спросила она осипшим голосом.              — Эпистат велел доставить тебе, госпожа.              Отпустив слуг, она приблизилась к дарам, присланным ее заклятым врагом. Такие наряды было под стать носить дочерям фараона, а не едва выбравшейся из грязи и нищеты шезму. Нежная, почти невесомая ткань словно растекалась в руках, гладила пальцы. Усех, усыпанный прозрачными насыщенно-зелеными изумрудами, ловил солнечные лучи, бликами играя на ее смуглой коже. Серьги из золота, точно солнечный диск, широкие браслеты, украшенные оком Гора, анклет с бубенцами, издающими тонкий звон при каждом движении.              Еще вчера она с улыбкой кружилась бы по комнате, надев на себя все это великолепие, но сейчас она не чувствовала ровным счетом ничего. Из нее исчезла вся радость без остатка, сделав мир вокруг пустым и пресным.              К чему ей роскошные облачения, когда жизнь ее будет оборвана в любое мгновение? Телу, брошенному посреди пустыни, безразлично, как редка и изящна ткань, что его покрывает.              Эва принялась равнодушно скидывать новые вещи в пустой ларец; замерла, когда рука ее коснулась льняного свертка. Что-то хрупкое, уязвимое скрывалось под светлой тканью, и она бережно ее развернула. Внутри оказалась витая цепочка с кулоном в виде красной капли, покоящаяся на нежных цветках граната.              Все это — изощренная игра охотника? Он даровал ей божественный камень, способный указать верное направление, именно тогда, когда она свое уже выбрала. Но ее ли был этот выбор? Эва сжала в кулаке гранатовую подвеску, и слезы обожгли лицо. Боль пробивала брешь в сердце, скованном странным, чуждым ей холодом.              Она смотрела на свои руки сквозь соленые капли и не могла даже представить, как сможет уничтожить чужую душу. Есть ли деяние страшнее, заслужил ли это Амен? Злясь на себя, она раздавила пальцами благоухающие бутоны и бросила их себе под ноги.              Острая боль молнией прокатилась по всему телу, от нее потемнело в глазах. Эва разжала ладонь, хватаясь за виски, и кулон упал на пол. Скоро мучения ее прекратились, боль отступила, как и метания совести.              Омыв лицо, она привела себя в порядок и вышла из комнаты. Ей нужно узнать, где находятся покои Верховного эпистата. Как удобно, что он сам предоставил ей повод к нему зайти — невежливо было бы не поблагодарить его за дары.                            Слуги проводили ее к массивным дверям. На пороге Эва столкнулась с Тизианом; эта встреча вызвала у него широкую улыбку. Он бросил через плечо, прежде чем идти дальше:              — Твоя любимая шезму пожаловала.              Амен оглядел Эвтиду, медленно проводя взглядом по ее фигуре к лицу. Казалось, ее вид расстроил его. Он поднялся и, обойдя свой рабочий стол, встал перед ним, сложив на груди руки.              — Зачем пришла?              — Поблагодарить хотела. Чем заслужила твою благосклонность, господин? — она обводила взглядом покои, подмечала детали.              — Ты служишь фараону теперь, одеваться должна соответствующе. Но тебе, вижу, не по нраву пришлось. Не надела ничего.              — Так сразу к тебе направилась. — она прошла вглубь комнаты, что служила приемной. Заглянув в арку, увидела массивную кровать — спальня эпистата располагалась в самом конце анфилады. — Мне показалось, черномаги здесь одеваются иначе.              — Считаешь, ты похожа на них?              Услышав эти слова, она перевела взгляд на его лицо. Амен внимательно изучал ее движения, от него не укрылся ее интерес. Заподозрил ли он, что это не просто бесстыдное любопытство? Пытаясь отвести его внимание, она спросила:              — Почему ты делаешь это для меня, господин?              — Потому что хочу. Нужен еще какой-то повод?              Эва подошла ближе, чем было бы допустимо, посмотрела на него снизу вверх. Он сосредоточенно наблюдал за ней, поджав губы.              — Хочу знать, что ждешь от меня взамен? — спросила тихо, касаясь широкого золоченого браслета на его предплечье.              Амен скривился, отвел взгляд.              — Жду, что не сгубишь свою жизнь. Я дал тебе шанс, как когда-то его дали мне. Ничего больше. — он обошел Эву и снова сел за стол. — Возвращайся к себе, Неферут.                     До вечера оставалось так много времени, и как назло, оно тянулось беспощадно медленно. Эва пребывала в своих мыслях, даже когда Исман пришел, чтобы вместе с ней прогуляться по столице.              — Ты совсем не слушаешь? — он смотрел на нее с укоризной. — Чем забивают твою голову эти жрецы, что ты сама на себя не похожа?              Она просто смотрела на него, не зная, что ответить. У нее никогда не было от него секретов, даже когда стала учиться черной магии, в первый же день все выложила брату. Но сейчас.. Расскажи она ему, что собирается убить эпистата, сможет ли он смотреть на нее как прежде?              — Хочешь, вернемся домой? Я теперь в лекарском деле очень неплох, наставник даст рекомендации. Тебя обучу, станешь помогать с больными. Заработаем на достойную жизнь, и переживать не придется.              Эва молча кинулась ему на шею, и Исман замолчал тоже, позволяя ей делиться тревогой так, как она того хочет. Обнимая ее, прикрыл глаза, обдумывая, чем еще может он ей помочь.              — Расскажи все эпистату, Эме. А хочешь, я сам..              — Нет! — выпалила она, отстраняясь. — Хуже сделаешь. Я справлюсь со всем, честно.              Он вздохнул, качая головой:              — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. Ты мне дороже всех на свете, не хочу, чтоб с тобой что-то случилось из-за того, что я не помог.              — Только ты мне и помогал. — Эва поцеловала его в щеку. — Не тревожься, Исман. Просто будь рядом.              Нехотя он оставил расспросы, и все же тревога за сестру не покидала его. Прогулка их теперь проходила в задумчивом молчании, что прерывалось редкими рассказами Исмана о буднях столичных лекарей. Перед прощанием он долго не отпускал ее рук. Беспокойство одолевало все сильнее, будто предчувствие чего-то страшного, непоправимого. Взяв с нее обещание, что непременно расскажет все после, с тяжелым сердцем Исман возвратился к работе.                            Нетерпеливо проходясь по комнате из угла в угол, Эва пыталась замедлить ход собственных мыслей. Ей нужно успокоиться, не то она провалит все дело, и эпистат придушит ее на месте.              Ощутив что-то под ногами, она склонилась и подняла гранатовую подвеску, которую обронила поутру. Не задумываясь, Эва надела украшение на шею. Ей вдруг стало спокойнее, назойливый шум в голове постепенно затихал.              Она неспеша расчесала волосы, надела удобное платье — отправляться к Амену в накидке черномага точно не стоило. Нанесла ароматное масло на кожу, растерев остатки в ладонях.              Луна взошла высоко, объявляя ей, что пришло время.              Эва выскользнула из покоев, огляделась по сторонам. Убедившись, что вокруг никого, она мягко, как кошка, босыми ступнями отмеряла шаги до покоев Верховного эпистата. Приоткрыв тяжелую дверь, остановилась перед тонкой полоской света от масляной лампы, что пробивалась из проема. Неужели не спит?              Хотелось рвануть назад что есть мочи, но быть пойманной при побеге куда опаснее, чем войти и придумать причину своему визиту. Собрав всю свою внутреннюю стойкость, Эва шагнула внутрь.              Она ожидала, что ей придется пробираться в самую дальнюю комнату, где размещалась спальня, но эпистат оказался гораздо ближе. Он лежал на широкой кушетке под самым окном своего кабинета, освещаемый полной луной, огромный и непривычно спокойный. Он ровно дышал, казалось, даже слегка улыбался.              Эва неслышно приближалась, бессознательно трогая пластину и кинжал, что были спрятаны под платьем. Сердце стучало быстро и так громко, что могло выдать ее присутствие. Но, как и обещала наставница, главный охотник крепко спал.              Оказавшись в шаге от Амена, она надолго задержала взгляд на его безмятежном лице. Какой он красивый.. Внутренне одернув себя, Эва посмотрела на кушетку под ним. На кровати было бы несравнимо удобнее, здесь же для нее оставалось совсем мало места. Странно, но мысль о том, что ей придется буквально залезть на эпистата, ее будоражила, даже радовала. Решив не медлить более, она перекинула ногу через его широкое тело, стараясь не думать о том, что будет, если он вдруг проснется.              Выудив обсидиановую пластину из-под подола платья, она провела по ней ладонью, и та превратилась в маску. Склонившись над лицом Амена, Эва легко коснулась его волос, отводя выбившуюся прядь. Лунный свет серебрил его волосы, будто играя. Необыкновенный.. Снова порицая себя за несвоевременные мысли, она пыталась настроиться, войти в контакт с его Ка.              Внезапно ее настигло осознание — она практически ничего не знает о нем. Что он любит, чего боится, может ли вообще такой человек бояться? Эва вспоминала ту ночь, когда эпистат пытал ее друзей, вспоминала кровь, впитавшуюся в его одежду. Это не принесло результата, ничего не выходило.              Она вновь вглядывалась в лицо Амена, ища в нем ответы. О чем может мечтать он, чем бывает взволнован? Эва почему-то подумала о его руках, крепко лежащих на ее талии, о его запахе, что пробуждал в ней внутренний трепет. Как часто хотелось ей быть к нему ближе, без опасения прикасаться.. Глаза ее загорелись золотом.              Получилось!              Эва оглянулась вокруг. Прекрасный зеленый сад возле богатого дома, ночь, но все вокруг будто светится — это хороший сон.              До ее слуха донесся мягкий всплеск. Она увидела девушку, сидящую на берегу пруда. Та всматривалась куда-то вдаль, одной рукой держалась за живот — видно, срок немалый уже; другой рукой проводила по воде. Эва не видела ее лица, но отчего-то девушка так напоминала ей..              — Знал, что найду тебя здесь.              Эва подскочила, услышав его голос. Не заметив ее, Амен приближался к девушке, смотрел с нежной улыбкой.              — Опять сидишь на земле..              — Ну что может случиться? Не переживай зря, иди, потрогай лучше. Шевелится. — Эва обернулась к нему, протягивая руку.              Это она. Ему снится она.              Он присаживается с ней рядом, бережно касается живота. Улыбается так, как она никогда не видела прежде. Он счастлив.              — Скоро уже!              Эва видит себя, сияющую рядом с ним, видит, как тянется к нему, целует. Видит, как ложится к нему на колени, и он ласково гладит ее длинные волосы. Он что-то рассказывает ей, с мягким смехом касается кончика ее носа. Амен смотрит с такой любовью, и она отвечает ему не менее сильным чувством, отражающимся во взгляде янтарных глаз.              Сердце пытается вырваться из грудной клетки, сердцу больно и тесно внутри. Дыхания недостаточно, не осталось силы в руках. Она больше не может здесь находиться. То и дело оглядываясь, уходит все дальше, пока пространство вокруг не перестает существовать.              Эва выныривает из сна, пытается тихо отдышаться, прийти в себя. Она все еще чувствует.. Его чувства все еще в ней.              Она снимает маску, рассматривает лицо Верховного эпистата, ища в нем обман. Но зачем? Она проникла в его сон, думая о своих чувствах. У нее ни за что не получилось бы, если..              Амен вдруг открывает глаза, смотрит прямо на нее.              — Эва.. — он мягко проводит ладонью по ее щеке, зачарованно улыбается.              Сама не зная, что делает, она склоняется и касается его губ своими. Нежно, осторожно. Сколько раз она представляла себе этот момент, сколько раз думала, что он никогда не наступит.. Ощущая нечто новое внутри себя, такое сильное, требовательное чувство, она едва сдерживает дрожь. Тело льнет к нему, тянется с каждой секундой сильнее.              Его губы такие мягкие и пьянящие, движения языка неспешные, словно изучающие. Ей хочется больше, смелее, но Амен нетороплив, будто бы еще захваченный сонной негой.              Она чувствует, как он кладет горячую ладонь на ее бедро, как плавно и медленно ведет вверх, приподнимая платье. Кинжал!              Опомнившись, она заставляет себя прервать поцелуй, перехватывает руку Амена, проводит по ней губами, вновь прижимает к лицу. Говорит ласково:              — Спи, господин.              И он засыпает. Эва наблюдает за его размеренным дыханием, пытается запомнить этот момент, его тепло, его нежность. Может, она сама заснула и лежит сейчас в своих покоях, может, все это — ее сон? Жар, исходящий от его тела, говорит об обратном. Ей так хочется губами исследовать его белую кожу, провести языком по шее, по крепкой груди. Хочется остаться здесь, в его объятиях, увидеть его пробуждение, целовать снова и снова.              Но она должна уходить, спасаться..              Спаси себя, девочка. Спаси всех нас!              Только сейчас Эва поняла, что вовсе и не вспомнила, для чего рисковала и проникала в сон эпистата. Она ведь по-настоящему не собиралась делать того, что на нее возложили, тут и думать нечего. Она никогда не причинит ему вреда. Пусть ей придется поплатиться за то, что сердце ее сделало неправильный выбор — против себя она не пойдет.              Оставив последний поцелуй на его губах, коснувшись его белых волос напоследок, Эва осторожно опустилась на пол и, не оборачиваясь, прокралась к выходу из покоев. Она возвращалась к себе, ступая будто по иглам, а сердце ныло, рвалось обратно.                     Эва не смогла заснуть, остаток ночи умываясь слезами. Неужели она правда собиралась отнять жизнь, неужели смогла бы? Что-то захватило ее, управляло будто. Но она нашла в себе силы преодолеть, не поддаться помешательству.              Слухи о подлости черномагов всегда оказывались правдивы.. Они хотели использовать ее, едва не принудив обманом и колдовством. Боги никогда не простили бы ей такого деяния, и на суде Осириса никто не стал бы слушать ее Исповедь отрицания. Десяток перьев Маат не уравновесили бы ее сердца, и пожирательница Амат положила бы конец существованию ее души.              Дрожь в теле никак не унималась, даже когда высохли слезы. Как ей быть теперь, у кого искать защиты? На ум шло лишь одно имя, но признаться ему во всем было равносильно сунуть ноги в чан со скорпионами. Эше ловко придумала, знает наверняка ведь, что ей придется все хранить в тайне.              Раньше Эва боялась, что с ней расправится Верховный эпистат; теперь же врагов у нее ощутимо прибавилось. Похоже, что ей просто не суждено дожить до встречи с фараоном.                            Амен проснулся, когда солнечный луч пробрался в его покои, не ожидая дозволения. Он нехотя открыл глаза. Как сладок был его сон, как светел.. Эпистат вновь опустил веки, прокручивая полные тепла моменты, которых никогда не было в его жизни. А может, есть еще надежда?              Он провел рукой по лицу, смахивая волосы с глаз, и замер тут же. Вдохнул глубже, еще раз, и еще. Запах мяты и диких ягод на его ладонях рисовал картину перед глазами: она была здесь.              Он резко сел на кушетке, глядя на выход. Эти сны, что так мучили и волновали его, были ее игрой? Неужели подлая шезму каждую ночь пробиралась к нему, чтобы залезть в голову, внушая ему любовь? Ярость отдавалась болезненным стуком в висках, красной пеленой окутывая разум.              Амен намеревался тут же пойти к ней и вытрясти все ответы, но дверь вдруг отворилась. Тизиан вбежал в его покои с донесением — еще один некромант замечен в окрестностях Мемфиса. Что ж, как бы не рвалось его сердце, он не вправе забывать о долге. Разговор с Эвтидой он отложит до вечера.              Ничего не говоря, эпистат закрепил клинок на поясе, облачился в накидку. По одному его взгляду Тизиан понял — черномаг не получит легкой смерти.