Ритм старого мотора

      Воздух на самой окраине Осаки казался особенно плотным и неподвижным, словно густой кисель. Он был насыщен запахами остывающего после дневной жары асфальта, смешивающегося с запахом влажной пыли, осевшей на тротуарах и крышах домов. Доносился также слабый, еле уловимый аромат далёкого, невидимого моря, намекающий на близость океана. Осенний дождь, мелкий, надоедливый и непрекращающийся, словно специально созданный для того, чтобы раздражать, застилал все вокруг плотной серой дымкой. Капли монотонно барабанили по крышам и тротуарам, превращая яркие огни неоновых вывесок, расположенных вдоль дороги, в размытые, бесформенные пятна света, лишенные четкости и привлекательности.       Акира Кадзивара, высокий мужчина в тёмном плаще, стоял под таким же серым, старым и порядком прохудившимся зонтом, из которого предательски капала вода. Он внимательно и сосредоточенно смотрел на свою цель, на место, куда он пришел — на автомастерскую под названием «Танака Энджиниринг».       Это было низкое, невзрачное и приземистое здание, явно нуждавшееся в ремонте. Выцветшая, облупившаяся вывеска с названием мастерской висела криво, создавая впечатление заброшенности и упадка. Ворота мастерской были распахнуты настежь, словно приглашая войти. Изнутри доносился оглушительный и хаотичный симфонический оркестр, состоящий из какофонии лязга металла, скрежета железа, рева работающего мотора, перемежающегося с отрывистыми человеческими криками, полными боли, отчаяния и гнева.       — Ты, безмозглый сопляк! Что, пальцы у тебя в рождество отморожены, только праздновать и годятся?! Я кому говорю, а?! Передавай третий накидной ключ! Слышишь меня, третий!.. Не пятый! Куда ты лезешь, остолоп?! У тебя что, глазки совсем замотаны, или ты в глаза долбишься?!       — Дядя, прости меня, пожалуйста! Я больше так не буду!       — Мне тут что, свой вальс крутить, что ли, объяснять тебе элементарные вещи?! Я тебе не учитель, чтобы тебя учить, Кэн! Шевелись давай!.. Тацуми, держи, пока я совсем не передумал с тобой связываться! Да побыстрее ты!       Голос, хриплый от постоянного курения и пропитанный едким запахом, словно в нём смешались машинное масло, дешевые сигареты и чистая, неразбавленная ярость, резал спертый воздух маленькой мастерской острее любого ножа или другого острого инструмента. Акира невольно сглотнул вязкую слюну.       Это был голос Рюноскэ Танаки, мастера на все руки и известного своим вспыльчивым нравом. Тот самый человек, к которому он, Акира, пришел просить о работе, заручившись рекомендацией его племянников-близнецов, наивно полагая, что это поможет ему. Рекомендация, которая в этот самый момент казалась ему самой худшей, роковой ошибкой в его и без того не самой удачной жизни. Ему стало казаться, что лучше бы он вообще не приходил.       Он заставил себя сделать шаг вперёд, пересекая невидимую границу между мокрым асфальтом улицы и маслянистым полумраком гаража. Воздух внутри был другим — горячим, насыщенным запахами бензина, раскаленного металла и старой резины. И чем-то ещё… чем-то животным.       Именно это «что-то» ударило в ноздри Акире в первую очередь.       Альфа.       Запах был грубым, необработанным, как наждачная бумага. В нём угадывались нота выхлопных газов, горечь старого кофе, сладковатый дым сигары и под всем этим — мощный, доминирующий фон, чистый вызов, исходивший от самого сердца этой мастерской.       Акира ощутил, как некая внутренняя струна, обычно пребывающая в состоянии покоя, внезапно и болезненно натянулась в ответ на происходящее. Его собственный запах, обычно тщательно сдержанный и контролируемый, источавший прохладу и отдающий нотками чистой кожи и дорогого, выдержанного одеколона, инстинктивно сгустился, стал более плотным и концентрированным, приобрел почти осязаемую остроту, словно создавая невидимый, но ощутимый щит вокруг него. Этот щит должен был защитить его от нежелательного вторжения в личное пространство, от хаоса и непредсказуемости, витавших в воздухе.       В самом центре разворачивающегося хаоса, склонившись под открытым капотом старого, покрытого ржавчиной Nissan Skyline, стоял он, источник этой внезапной перемены в атмосфере.       Длинные, смоляного цвета волосы, собранные в низкий, нарочито небрежный хвост, словно в насмешку над порядком, выбивались из прически отдельными прядями, настойчиво прилипая к высоким скулам, подчеркивая резкость черт лица. Спина, широкая и мощная даже под слоем заляпанной машинным маслом рабочей робы, была напряжена до предела, каждая мышца словно натянутая тетива лука. Он что-то яростно и отчаянно дергал большим гаечным ключом, срывая злость на неподатливом механизме.       Близнецы, Кэн и Тацуми, жавшиеся друг к другу, словно потерявшиеся в лесу дети, столпились вокруг, похожие на испуганных, прижавшихся друг к другу щенков, ищущих защиты у более сильного сородича. Их собственные, ещё не до конца сформировавшиеся, юные альфа-запахи, робкие и неуверенные, трепетали в сгущающемся воздухе, ощутимо подавленные мощным, доминирующим запахом дяди, словно признавая его безоговорочное превосходство и силу. Их неуверенность была почти физически ощутима в этом напряженном воздухе.       Рюноскэ, словно пружина, резко выпрямился во весь рост, мгновенно обернувшись на звук. Его взгляд, чернее самой ночи и пронзительнее острого шила, молниеносно выхватил из полумрака фигуру Акиры. Этот взгляд, словно сканер, быстро скользнул по лицу Акиры, отметив следы усталости и некоторой растерянности.       Затем он переместился на его пальто — всё ещё добротное, но уже изрядно потертое на плечах от долгой носки и тяжелой жизни. Взгляд Рюноскэ задержался на туфлях, дорогих, из мягкой кожи, явно когда-то очень качественных, но теперь безнадежно испорченных въевшейся городской грязью, словно печатью бедности.       В воздухе повисла напряженная тишина, нарушаемая лишь монотонным шипением моросящего дождя, стучащего по крышам, и тихим тиканьем остывающего двигателя автомобиля, словно отсчитывающего секунды до неминуемой развязки.       — Кэн, — Рюноскэ не повышал голос ни на децибел, но именно от этой нарочитой сдержанности его голос звучал ещё более угрожающе, ещё более опасно, как тихий рык хищника, готовящегося к прыжку. — Это что такое? Объяснись.       Кэн, молодой парень с вызывающе яркой повязкой, перехватившей его непокорные волосы, нервно улыбнулся, стараясь скрыть под этой улыбкой свой испуг и замешательство.       — Дядя Рюу, это... это Акира-сан... Тот самый Акира-сан, о котором мы тебе столько раз говорили, помнишь? Он ищет работу, очень нуждается.       Рюноскэ неторопливо опустил старый, потертый ключ на поверхность верстака. Металл коснулся дерева, и звук, казалось, наполнил собой всю мастерскую, оглушая своей резкостью. Тишина, что была до этого, словно взорвалась от этого краткого, но пронзительного лязга.       — А, — протянул Рюноскэ, медленно приближаясь к Акире. Его движения были неспешными, выверенными, словно он крался. Запах его тела, смесь табака, масла и ещё чего-то неуловимо звериного, обрушился на Акиру словно внезапная волна, заполнив собой всё пространство вокруг. Акира невольно выпрямил спину, стараясь сохранить самообладание, его пальцы судорожно сжали гладкую ручку зонта, словно это было его единственное спасение. — Так, значит, ты и есть тот самый щенок, которого мне подбросили? Решили избавиться от тебя и спихнуть на меня?       Слово «щенок» прозвучало в тишине, словно болезненная пощечина, хлестко и унизительно. Акира почувствовал, как жар мгновенно заливает его щеки, обжигая кожу. Он не был избалован судьбой, трагедия его семьи давно выжгла из него всякую наивность и претензии на особое отношение, но он привык к уважению. Или, по крайней мере, к элементарной вежливости, к простому человеческому достоинству, которого, казалось, Рюноскэ был совершенно лишен.       — Меня зовут Акира Кадзивара, — произнёс он, стараясь, чтобы его голос звучал абсолютно спокойно и уверенно, без малейших признаков колебания. Он тщательно контролировал интонацию, чтобы не выдать ни волнения, ни раздражения. — И я пришел сюда, чтобы предложить свои услуги и усердно трудиться, а не стоять с протянутой рукой, выпрашивая снисхождение или милостыню. Я готов работать и доказать свою ценность.       Рюноскэ издал короткий, беззвучный смешок, более похожий на фырканье. Уголки его губ едва заметно дрогнули, но в глазах не было ни капли веселья. Напротив, его взгляд стал ещё более пронзительным и оценивающим, словно он пытался просверлить Акиру насквозь. Его глаза сузились, превратившись в узкие щёлочки, полные скептицизма и недоверия.       — Работать, говоришь? — протянул он, медленно и с явным сомнением в голосе. Он окинул Акиру долгим, изучающим взглядом, проходясь им сверху вниз, словно рассматривая какой-то диковинный экспонат. Его глаза задержались на руках Акиры, на его одежде, на его осанке. — Действительно? Что ж, посмотрим... Руки у тебя, я вижу, холеные и мягкие, совсем не похожи на руки человека, привыкшего к тяжелой работе. Скорее, они напоминают нежные лапки омеги, привыкшей к роскоши и уходу... Пахнешь ты, как дорогая витрина модного бутика — изысканным парфюмом и дорогими кремами. И стоишь ты здесь, как павлин, случайно попавший на показ рабочей одежды... Скажи мне, любезный, какая у тебя вообще может быть работа в моём гараже? Здесь нужны крепкие руки, смекалка и умение работать, а не лоск и умение красиво стоять.       Акира глубоко вдохнул, пытаясь унять гнев, который медленно закипал у него внутри. Он чувствовал, как его щеки начинают гореть от возмущения. Он искренне ненавидел это. Ненавидел, когда его судили исключительно по внешнему виду, не давая шанса проявить себя. Ненавидел это пренебрежительное отношение, эту снисходительную усмешку. Он терпеть не мог, когда его недооценивали, основываясь на первом впечатлении.       — Руки, — спокойно парировал он, стараясь не повышать голоса, — руки можно набить мозолями. Это дело наживное, было бы желание. Запах… — он слегка скривился, — запах — вещь временная, он легко выветрится, как только я приступлю к работе. А стоять я могу как угодно, — он выпрямился и посмотрел Рюноскэ прямо в глаза, не отводя взгляда. В его голосе появилась сталь, а в глазах — вызов. — Если бы я был щенком, как Вы изволили выразиться, то Ваши драгоценные племянники были бы всего лишь новорожденными, слепыми котятами, которые ещё и пискнуть не умеют. И, если мне не изменяет память, кажется, именно они сегодня, в Ваше отсутствие, умудрились уронить свечу зажигания прямиком в систему охлаждения, пока Вы тут разглагольствуете о моей непригодности.       На секунду в гараже воцарилась тишина, нарушаемая только сдавленным хихиканьем Тацуми. Рюноскэ уставился на Акиру с новым, странным выражением — не ярости, а скорее, острого, неожиданного интереса. Уголок его рта дрогнул.       — Хм, — только и проронил он, словно обдумывая что-то важное. Затем его взгляд скользнул к стоящим неподалеку близнецам, и он обратился уже к ним. — А вы чего тут стоите, уши развесили, как будто впервые что-то слышите?.. Тацуми, живо тащи сюда ведро с водой и тряпки, чтобы вымыть всё это безобразие. Кэн, бери метлу и подметай, пока вся эта грязь и пыль окончательно не прилипли к полу, иначе потом не отдерешь. А ты… — он ткнул пальцем в сторону Акиры, подчеркнуто избегая называть его по имени. — Не-щенок, раз уж ты так себя именуешь. Следуй за мной, посмотрим, на что ты годен. Посмотрим, не сломаешь ли ты себе эти нежные, холеные и ухоженные пальцы о настоящую, тяжелую работу, которая требует усилий и сноровки.       Акира, чьё сердце бешено колотилось в груди, словно пойманная птица, всё ещё ощущал жгучий гнев и волну адреналина, затопившую его после недавней стычки. Не произнеся ни слова, он машинально отставил в сторону зонт, с которого ещё стекали капли дождя, и решительно шагнул вглубь просторной мастерской. Его сразу же окружил густой, насыщенный запах, бросавший ему некий вызов — смесь масел, нагретого металла и безошибочно узнаваемого запаха другого альфы.       Он прекрасно слышал, как Кэн, стоя чуть поодаль, шепчет что-то Тацуми с нескрываемым, почти детским восторгом в голосе:       — Ты чувствуешь это? Чувствуешь, какое напряжение витает в воздухе? Чувствуешь, как искры буквально летят между ними? Это просто невероятно!       Акира прекрасно чувствовал это напряжение. Он чувствовал его каждой клеточкой своего тела. И уже тогда, в этот самый момент, он абсолютно точно знал, что эта предстоящая работа будет настоящей войной, войной характеров и амбиций. И его первостепенной, самой главной целью было во что бы то ни стало заставить Рюноскэ Танаку навсегда забыть это унизительное слово — щенок.       Он поклялся себе, что Рюноскэ больше никогда не посмеет обратиться к нему подобным образом.