Шёпот Дежавю

Эсгарот. День Дурина.

Сначала это был едва заметный толчок, заставивший звякнуть стекло в окнах, пошевелиться старые доски на мостках. Потом ещё один — будто кто-то медленно провёл рукой по натянутой струне, и эта струна была землёй под ногами. Бард выпрямился, отбрасывая мокрые сети на землю, и на мгновение посмотрел в сторону Одинокой Горы, что темнела на горизонте, закрытая низкими облаками. В тот момент ветер донёс до него отдалённый рёв. Он был тихим, как грозовое эхо, но в нём было что-то такое, что пробрало до костей. На мостках остановились рыбаки, вода стекала с их вёсел, капая в озеро. Старики, сидевшие у домов, подняли головы. Женщины, нёсшие корзины, остановились, не решаясь сделать шаг. Эсгарот замер. — Папа! — раздался голос, и Бард обернулся. К нему бежали Сигрид, Тильда и Баин, глаза широко раскрыты, лица девочек исказились страхом. Тильда, младшая, вцепилась в рукав отца, её руки дрожали. — Что это? — спросила она, голос её был тонким, будто струнка, готовая лопнуть. — Папа? Бард опустился на одно колено, обнял дочь, прижав к себе, чувствуя, как её сердце колотится, как у пойманной птицы. Он поднял взгляд на гору, в сторону, где рёв стих, но не исчез. Внутри него поднялась тяжёлая, тёмная волна злости — на этот мир, который не может оставить их в покое, на гномов, что пришли и принесли с собой беду, и на хоббита, которая украла из его дома последнюю надежду. Он думал, что, возможно, она знала, что делает, думал, что эта стрела исполнит свою судьбу. Но сейчас Гора гудела, ворота Эребора рухнули под тяжестью древнего зла, и рёв Смауга шёл по воздуху, как гроза, обещая пепел и смерть. — Они его разбудили… — тихо сказал Бард, прижимая дочь крепче. Его губы дрогнули, и он стиснул зубы, закрыв глаза. Он услышал, как позади него открываются двери домов, как люди выходят на улицу, переглядываются, держат детей за руки. — Что будет, папа? — спросила Сигрид, её голос был чуть хриплым от прохладного ветра. Бард поднялся, держа Тильду на руках, положив руку на плечо Баину, притянув к себе Сигрид. Он посмотрел на них, и в глазах его было пламя гнева и страх, что ел его изнутри. — Мы будем готовы, — сказал он, голос его был твёрдым, хотя в груди всё горело. — Что бы ни случилось, мы будем готовы. Ветер донёс запах дыма, едва уловимый. Сердце Барда сжалось, когда он почувствовал, как дрожит доска под ногами, как плеснулась вода. И в эту секунду, в эту долгую, тяжёлую тишину, город ждал — ждал огня, ждал смерти, ждал, когда тень развернёт свои крылья над Долгим Озером. Почему их надежда обратилась в страх? Почему стрела, украденная хоббитом, не принесла мира, а лишь привела огонь к их дверям? Но Бард проглотил этот крик, оставив его в груди. И когда волна дрожи прокатилась по земле вновь, он сжал руку Баина. — В дом, — сказал он твёрдо. — Сейчас же. И когда они повернулись, чтобы уйти, Бард поднял глаза к небу, к горе, и в его взгляде была клятва, что если судьба всё же придёт за ними, он будет сражаться за свой дом до последнего вздоха.

***

Прошло время, но никто не мог сказать, сколько именно. Стихли удары, и тишина, которая пришла после, была страшнее шума. Озеро застыло, словно дышало туманом, скрывая свои глубины. Вода, казалось, прислушивалась к небу, к горе, к отголоскам событий, которые развернулись там, куда никто из Эсгарота не мог заглянуть. Бард сидел у очага, когда понял, что тишина уже длится слишком долго. Он распахнул дверь и быстро поднялся по лестнице на деревянный балкон своего дома, где холодный воздух резанул по лицу. Гора высилась вдалеке, её вершина была скрыта в сизом мареве, и в этом мареве не было больше вспышек огня. Ни крика. Ни рёва. Ни всполоха. Только тишина. Бард молча сжал кулаки, и в груди его что-то оборвалось и выдохнуло: они сделали это. Они убили его. И страх, что стоял за спиной каждого жителя Эсгарота, каждый день, каждую ночь — рухнул, как осенний лист в воду. Он хотел улыбнуться, хотел почувствовать облегчение, но не смог. Потому что не может быть всё так просто. Сквозь ночной холод он услышал крики. Люди выбегали из домов, стучали друг к другу в двери, выбегали на мостки и на улицы. Он увидел, как мужчины, женщины, дети бегут в сторону дома бургомистра, где уже собралась толпа, гудящая, как рой потревоженных пчёл. — Они убили дракона! — кричали они. — Гномы обещали! Теперь они вернут нам золото! Наши лодки будут полны серебра, и мы забудем про бедность! — Мы поможем им восстановить Эребор, и они помогут нам! Голоса сливались в ревущий поток надежды, в крики, полные алчности и радости. Бард стоял, вцепившись пальцами в перила балкона. Он не чувствовал радости. Гномы обещали. Но что гномы могут пообещать, если их дом полон золота, а души — полны гордыни? И если дракон пал, значит ли это, что закончился страх? Или это значит, что теперь придёт что-то другое — алчность, зависть, новая война? Ветер тронул его волосы, и он закрыл глаза, чувствуя, как холод уходит в ладони, сжимающие перила. — Не бывает всё так просто, — прошептал он, глядя в сторону Горы. — Никогда не бывает. Толпа у дома бургомистра была похожа на реку, которая вышла из берегов, бурлящую, неуправляемую. Женщины кричали, мужчины спорили, кто-то громко смеялся, словно не веря, что можно смеяться так искренне. — Дракон мёртв! — кричали одни. — Теперь золото будет нашим! — вторили другие. Сквозь этот гул распахнулась тяжёлая дверь дома, и бургомистр буквально вылетел наружу, лицо его было красным, глаза бегали, на плечах его висела богатая меховая накидка, которую он явно схватил в спешке. За ним, спотыкаясь, выскочил Альфрид, держа в руках перо и дощечку, словно собираясь записывать что-то важное, но тут же растерянно оглядываясь. — Что за… что происходит?! — заорал бургомистр, хлопая глазами. — Почему вы все здесь?! Убирайтесь, идите спать, день ещё не начался! Но толпа загудела ещё громче, как пчёлы, потревоженные в улье. — Смауг мёртв, мы слышали! — кричала женщина, поднимая руки. — Гномы обещали нам золото за помощь! Оно теперь наше! — орал рыбак, размахивая сетью. — Мы хотим свою долю! Голоса наслаивались, становились криками. Альфрид попытался поднять руку, но его голос утонул в шуме. Он дёрнул ворот рубахи, лицо его побелело. — Молчать! — выкрикнул он, но голос сорвался на визг, и он подавился, кашляя, сжав горло рукой. Альфрид сглотнул, вытер выступившую слюну, и с внезапной злостью выкрикнул: — Никто ничего не получит, пока бургомистр сам не распределит обещанное золото! — голос его дрожал, но слова были чёткими. — Всё, что положено, будет отдано под его справедливым надзором! Толпа зашумела, кто-то застонал, кто-то зашипел, но бургомистр поднял руку, пытаясь сохранить видимость контроля, хотя глаза его бегали по лицам, ищя поддержку. Бард медленно подошёл, встав за спинами людей, скрестив руки на груди. Он был спокоен, но его глаза были тёмными, как глубины озера. Он посмотрел на бургомистра и Альфрида, позволяя им почувствовать свой взгляд. «Конечно», — подумал лодочник. — «А как иначе». Конечно, они не упустят шанс набить свои сундуки первыми, пока остальные ждут крохи, обещанные с барского плеча. Лицо правителя Эсгарота исказилось, в глазах мелькнула досада, переходящая в раздражение, а затем — страх, который он старался скрыть за натянутой улыбкой. — Найдите мне Барда! — заорал бургомистр, оборачиваясь к Альфриду. — Найдите этого лодочника, который справедливость будет зубами грызть! Толпа обернулась, и взгляды упали на Барда, который стоял, не двигаясь, словно выточенный из камня. Он медленно поднял подбородок, его глаза были спокойны, но в них горел огонь, который нельзя было потушить словами или обещаниями золота. — Я здесь, — сказал он тихо, но так, что даже гул толпы на миг стих.

Ривенделл. День Дурина.

Ночь над Ривенделлом была ясной для первых часов приходящей зимы, ветер резал кожу, будто предвестие перемен. Луна висела высоко, проливая серебро на водопады долины. Гэндальф и Радагаст поднимались по ступеням, шагая без спешки, но каждый шаг отдавался в груди гулом. Мир чувствовал, что что-то изменилось. Лёгкая дрожь, рябь по глади воды, едва заметная, но настоящая. На вершине лестницы их ждал Элронд с прямой, как меч, спиной, рядом стоял Линдир с фонарём, и пламя трепетало, выхватывая из темноты спокойное лицо лорда. Гэндальф остановился, и ветер качнул полы его плаща. Радагаст слегка поправил посох, его глаза, обычно полные доброты, были сейчас серьёзны, сосредоточены. Ветер зашевелил плащ Элронда, и в это мгновение кольцо силы на его руке, Вилья, дрогнуло, словно дыхание воздуха прошлось по металлу. Элронд опустил глаза, чувствуя, как кольцо откликнулось на что-то в ночи, дрожью отозвавшись на перекос в тканях времени и сил. Он поднял взгляд на волшебников, нахмурив брови. — Что-то произошло, — сказал он тихо, и слова его отозвались эхом в холодном воздухе. — Кольцо уловило волну. Гэндальф кивнул, взгляд его был устремлён в даль, за горизонт, где в это мгновение умирающий рёв дракона затихал среди гор. Серый и бурый волшебники разом переглянулись, уловив как баланс сил был нарушен. Словно по всей Арде прошлась рябь чего-то еле уловимого, но тревожного и торжествующего. — Дракон, что спал под Одинокой Горой… — начал Гэндальф. — Пал. Лорд Ривенделла посмотрел в сторону Мглистых Гор, понимая, что не эту информацию хотел ему сообщить серый волшебник. — Я рад, что мои знания оказались весьма полезны Торину Дубощиту, — ответил эльф, слегка наклоняя голову. — Но что за срочность у тебя, Гэндальф, что пришлось посылать вестника? Элронд достал из кармана небольшую записку, что была привязана к лапке одной из птиц Лихолесья. — Мы были там, — произнёс медленно волшебник. — Я был… Тьма, что нависла над Лихолесьем, уходит. Элронд нахмурился, его взгляд потемнел, как лес перед бурей. — Дол-Гулдур? — эльф шагнул ближе, произнеся название крепости, как рану, что ещё болит. Гэндальф медленно кивнул. — Что-то изменилось, Элронд. Мир чувствует это. Но что именно, пока не ясно. На мгновение все трое замолчали, слушая, как по плитам террасы пробегает ветер, оставляя за собой шелест листвы. — Тьма, — прорезал ночь голос, словно лезвие. — Тогда я рад, что Орден Истари вновь вместе. Гэндальф медленно обернулся, поднимая взгляд из-под полей шляпы. Его глаза блеснули, когда из тени арки выступил высокий силуэт в белом. — Саруман, — протянул Гэндальф неискренне, в голосе его скользнула едва заметная усмешка. — Друг мой… что ты здесь делаешь? Саруман шёл не спеша, словно не касался земли, плащ струился за ним, отражая холодное серебро луны. Его волосы были белыми, как иней, а глаза горели, но в этом огне было что-то, что заставляло воздух вокруг будто густеть. Он остановился напротив, на миг поднял глаза к небу, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал не только он мгновение назад, а затем опустил взгляд на Гэндальфа. Его лицо было спокойным, но в уголках рта таилась тень холодной усмешки. — Я прибыл после того, как ты покинул долину с гномами несколько дней назад, — ответил он медленно, словно взвешивая каждое слово. — Я хотел уладить пару вопросов с лордом Элрондом, но… вижу, они подождут. Радагаст сделал шаг назад, поглаживая встревоженного кролика, которого он успел забрать из Росгобеля, его глаза метались между Саруманом и Гэндальфом. Гэндальф прищурился, всматриваясь в белого волшебника. После того как Саруман поселился в Изенгарде, отделив себя от других Истари, он не питал к старому другу тёплых чувств. Это было взаимно. Элронд молчал, переводя взгляд с одного волшебника на другого, его руки скользнули к Вилья, голубой камень кольца блеснул в лунном свете. Саруман обвёл всех взглядом, застыв на мгновение на Радагасте, словно оценивая его значимость, прежде чем вновь встретиться глазами с Гэндальфом. — Ты говорил о Тьме, Гэндальф, — сказал он наконец, холодно и без тени улыбки. — И всё же мне кажется, ты многого не договариваешь. Что ты увидел в лесах? Гэндальф сжал посох, и ветер будто стих, словно Арда сама ожидала его ответа. Он отвёл взгляд, смотря в темноту сада. — Мы были в Лихолесье, Саруман, — сказал он медленно. — И тьма, что там была, начала отступать… но мне кажется, это было не бегство. Это было движение, перемещение. На миг повисла тишина. Саруман слегка склонил голову. — Крепость заброшенная… или, как нам хочется думать, — сказал он, голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Но я бы не стал спешить с выводами, пока не будут более обоснованные доказательства. Тьма любит менять обличье. — Я предлагаю созвать Совет, — продолжил Гэндальф, устало, но твёрдо, игнорируя слова главы ордена. Белый волшебник нахмурился, глаза его на миг хищно блеснули. — Сколько мы уже его созывали, Гэндальф? — в голосе чувствовалась насмешка. — Два, три раза за века? Что нам это дало? Дол-Гулдур просто населён тёмными волшебниками, которые заигрались с тенями и страшными именами. Он шагнул ближе к Элронду, руки сложены за спиной, его фигура казалась выше, а голос мягче, когда он говорил, обращаясь к лорду Ривенделла, словно пытаясь достучаться до него, обойти Гэндальфа. — Элронд, не стоит тратить силы на страхи, которые питаются только нашими догадками, — сказал он тихо. — Арда полна теней, и не все они опасны. Но Гэндальф, опершись на посох, взглянул на него зло, сдавленно дыша. — Саруман, — произнёс он, и в голосе его дрогнула ярость, которая редко всплывала наружу. — Эта Тьма теперь может быть где угодно. И тебе всё равно? Ты всё ещё хочешь верить, что крепость пуста, как доказывал мне веками? Саруман повернул к нему голову, и на миг в его глазах мелькнула тень раздражения, но его губы искривились в холодной улыбке. Прежде чем он успел ответить, раздался тихий, но уверенный голос бурого волшебника: — Я уже послал вестника к леди Галадриэль, — сказал Радагаст. Все повернулись к нему. Бурый волшебник стоял, крепко сжимая посох. Кролик слегка встрепенулся на плече у Радагаста. Саруман поднял раздражённый взгляд, прищурившись, словно увидел перед собой назойливого мальчишку. — Конечно, ты послал, — процедил он холодно, — Ты всегда был слишком тороплив, Радагаст. Слишком близок к зверям, слишком далёк от разума. Радагаст слегка вздрогнул, но выпрямился. — Иногда звери видят то, чего не видят мудрые, Саруман, — тихо ответил он. — Я доверяю их сердцам больше, чем словам, которые вечно подвергаются сомнениям. Воздух между ними стал тяжёлым. Элронд перевёл взгляд на Гэндальфа, и тот кивнул ему едва заметно, с усталой решимостью в глазах. — Если Тьма вновь движется, — произнёс эльф, спокойно, но твёрдо, — Мы не можем молчать, Саруман. Даже если это окажется лишь ветер в ветвях. Я видел слишком много сомнений, которые оказывались впоследствии гибелью. Саруман медленно отвёл взгляд, он отступил на шаг, глядя в сторону долины. — Делайте, как хотите, — тихо произнёс он. — Но помните, не все тени враги. И не все войны нужно начинать. Он развернулся, плащ зашуршал по камню, и шаги его растворились в звуках ночи. Гэндальф ещё долго смотрел ему вслед, прежде чем перевести взгляд на Элронда и Радагаста. — Совет будет собран, — сказал он наконец. — Потому что если мы не узнаем, что скрывается в этих тенях, они однажды поглотят нас всех.

Одинокая Гора.

Гул затихшей горы давил на слух, и лишь редкие звуки капающей воды нарушали тишину, отдаваясь эхом в пустых залах, словно кто-то далеко-далеко вздыхал. Гномы и хоббит нашли первую попавшуюся комнату, где сквозняки были слабее, и, не раздеваясь, рухнули там, где смогли, скинув тяжёлые сапоги, сжавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться. Дори, Ори и Нори сбились в кучку, где Ори тихо сопел, уткнувшись в плащ, а Дори обнимал его, словно защищая от невидимого врага. Бифур и Бомбур устроились рядом, а Бофур, довольно улыбающийся даже во сне, умудрился устроиться по-царски между ними, положив голову на свернутую куртку. Кили и Фили уснули спина к спине, как делали ещё с детства, когда не было рядом матери, чтобы согреть их, и даже сейчас во сне их плечи иногда дёргались одновременно. Двалин предпочёл спать в углу один, рядом с топором, который не выпускал из рук даже во сне. Кровь на затылке запеклась, перекрывая рисунок татуировок. Балин лежал неподалёку, рядом с Оином и Глоином, перебрасываясь с ними тихими словами, прежде чем глаза его закрылись. А Торин не спал… Он ходил туда-сюда, медленно, едва касаясь подошвами камня, как волк, что не находит себе места, снова и снова оглядывая коридоры, проверяя, на месте ли оружие, никто ли не пробрался в их убежище. Нерис тоже не спала… Она лежала, повернувшись лицом к холодной стене, слушая дыхание спящих, вздохи, шорохи. Сердце билось медленно, словно стараясь не разбудить её мысли, но они всё равно шептали. Она обняла себя руками, когда холод пробрался под воротник рубашки, и дрожь прошла по телу. Девушка подтянула колени к груди, стараясь стать меньше, глубже вжалась в мешок, который служил ей подушкой, и зажмурилась, чтобы не слышать пустоту горы. Внезапно она почувствовала, как что-то большое, мягкое и тёплое накрыло её. Она вздрогнула, приоткрыла глаза и столкнулась с взглядом Торина, в котором плескалась сонная усталость и что-то невыразимое. Он укрыл её своим плащом, аккуратно поправив край, чтобы холод не тронул её плечи. — Тише, — прошептал он, голос был хриплым, усталым. — Спи, ещё солнце не встало. На миг их взгляды встретились. В этих синих глазах, ещё не до конца омрачённых жадностью, было что-то, что согрело её сильнее любого огня. Она задержала на нём взгляд, не сказав ни слова, лишь медленно кивнув, позволив плащу обвить её, словно объятие, которое она не могла попросить. А он, задержав взгляд ещё на миг, отвернулся и вышел, тихо, чтобы не разбудить других, скрываясь в тени коридора, ведущего в сокровищницу. «Он опять туда…» — подумала Нерис, чувствуя, как боль сжимает сердце. — «Он возвращается туда снова и снова, к золоту Трора…» Она закрыла глаза, прижимая к лицу край плаща, который пах им — дорогой, дымом костра, холодным воздухом гор. И в мыслях её звучала тихая благодарность, которую она не сказала вслух: «Спасибо, Торин…» Холодный воздух гулял по каменным залам Эребора, напоминая о приходе зимы, проникая даже туда, где золотые кучи были навалены высокими холмами, словно само солнце рухнуло сюда и рассыпалось по плитам пола. Торин шёл по коридору, шаги его глухо отдавались эхом, и каждый звучал так, будто Гора слушала его, словно сама проверяла, достоин ли он быть её королём. Он поднялся по узкой лестнице, ведущей на каменный балкон, откуда открывался вид на сокровищницу. Монеты, кубки, ожерелья, короны, броши, кинжалы с инкрустацией самоцветами, кольца, камни… Всё это лежало в хаосе, в беззвучной роскоши, которую невозможно было объять взглядом. Глаза Дубощита скользили по золоту, в поисках одного-единственного камня. Он помнил, как этот камень сиял в руках его деда, как горел светом внутри, словно сама звезда была заключена в его недрах. Он помнил слова отца, помнил, как мечтал однажды поднять его в королевском тронном зале и сказать: «Я вернул тебе твоё сердце, Эребор». Камня не было. Торин провёл рукой по лицу, чувствуя усталость, тяжесть, которую он нёс, и холод, что полз в его сердце, когда он смотрел на наследие Трора. «Где ты?» Но он не знал, что Аркенстон не был потерян. Он тихо покоился под одеждой той самой девушки, что ещё недавно дрожала от холода, прижимая к себе его плащ, когда он накрыл её, чтобы защитить от стужи. Он не знал, что камень был там, где билось сердце, полное любви и боли за него, сердце, которое хотело спасти его от этого золота и его теней. Торин вздохнул, устало прикрыв глаза, позволяя себе на миг опереться лбом о холодный камень перил. Где-то вдалеке в груди его зашевелился страх: А вдруг он не сможет найти Аркенстон? А вдруг без него он не сможет быть королём? Торин открыл глаза, и взгляд его снова упал на золотое море внизу. Он ещё не знал, что Аркенстон уже нашёл того, кто сможет защитить короля лучше, чем сами стены Одинокой Горы.

***

Утро в Эребор пришло медленно, лениво. Холод всё ещё держался в камнях, в дыхании, в пальцах, сжимавших плащ, который лежал поверх хоббита. Нерис вздрогнула, проснувшись. Сначала она не поняла, что её разбудило — лёгкий шорох, звук, как царапание крошечного камня по полу, глухое эхо шагов, далёких и осторожных. Её глаза распахнулись, взгляд метнулся по комнате, где гномы всё ещё спали, сбившись в кучки, сопя и ворочаясь во сне. Лишь Торина не было — его место пустовало. Нерис резко выдохнула, только сейчас понимая, что спала плохо, сон был рваным и тяжёлым, словно она дышала под водой. «Опять кошмары…» Она зажмурилась, уткнувшись лбом в колени, обхватив себя руками, пока дрожь не прошла окончательно. «Смауг…» Во сне его тень падала на Эсгарот, когда огонь, словно языки демона, лизал крыши домов, мосты, лодки, людей, бежавших по улицам, кричащих, падающих, горящих. Она стояла на камне у передних ворот, беспомощная, маленькая, сжимавшая Жало, которое ничего не могло сделать против рёва и пламени. Вода озера отражала пламя, как зеркало ада. Затем смена картинок, как удар: Армия Азога под стенами Эребора. Крики. Металл бьётся о металл. Лавина звуков, крики раненных, стук сапог по камням. Мертвые тела гномов, эльфов, людей… «Фили…» Он падает с высоты, протез Азога окровавлен гномьей кровью, в глазах наследника застывает боль и удивление, перед тем как тело его ломается о камни. «Кили…» Он орёт, как зверь, с мечом, с глазами, полными слёз и ярости, несётся наверх, в толпу орков, разрезая их, но вскоре падает, прикрывая собой Тауриэль, которая кричит, когда его кровь горячей рекой стекает по снегу. «И Торин…» Она видит его на вершине застывшего водопада, когда вокруг завывает ветер, слышит рёв битвы внизу. Его глаза смотрят вдаль, туда, где видна Гора, его Гора, его дом. Она не успевает… Он падает, его тело бьётся о лёд, и он умирает на её руках, глядя на неё с лёгкой, тихой улыбкой, с пониманием того, что всё закончилось. Нерис зажмурилась, глотая крик, который поднимался в горле. Она резко вытерла лицо, почувствовав, как пальцы коснулись камня. Он тихо светился, незаметно, словно знал, что нужно молчать. Она знала, что это был всего лишь сон. Воспоминания из… Но она знала также, что судьба любит повторяться. Тишина сотряслась голосом короля. Тяжёлые двери комнаты, где спали гномы и Нерис, с грохотом распахнулись. Торин вошёл быстро, шаги его были тяжёлые. — Вставайте! — рявкнул он. — Все! Гномы, кто был в полусне, кто дремал, резко вскочили, путаясь в плащах, сапогах и куртках, смахивая с лиц волосы и сон. Бомбур зевнул так, что было слышно на другом конце комнаты, Бофур застонал, но поднялся. Хоббит распахнула глаза, откинув с лица кудри. Торин перевёл взгляд на неё. — Нерис, — продолжил он. — Ты тоже. Она медленно поднялась, сняв с себя плащ, который всё ещё пах им, поправляя пояс на штанах, запрявляя выбившуюся рубашку. Торин развернулся, и все пошли за ним в сокровищницу.

***

Тёплый свет факелов отражался от монет, кубков, мечей и ожерелий, отбрасывая блики на стены, играя на лицах гномов, которые разбрелись, начав рыться в золоте, словно дети в песке. Бофур достал из груды золота диадему, покрытую белыми и зелёными камнями, повертел в руках, и в его глазах мелькнула странная, дикая радость. Он провёл пальцами по рисунку гравировки. — Этот венец я сам ковал… когда-то, — пробормотал он, усмехаясь и поднимая находку вверх, которая когда-то украшала голову одной из королевских особ. Он осторожно положил её рядом, как дитя, прежде чем снова опустил руки в золото. Кили и Фили спорили, подбрасывая горсти монет. Дори, Нори и Ори шарили в грудах, Ори тихо переговаривался с Нори, Дори при этом тихо бурчал, поправляя платок на шее. А Нерис, склонившись, делала вид, что помогает, перебирала монеты, кубки, цепочки, но всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы Аркенстон не выпал из-под её рубашки. В этот момент Оин, катясь по золоту, подбираясь к ней, поднял голову: — Душа моя! — окликнул он. — Мне нужно осмотреть тебя! Она замерла, глаза расширились, но прежде чем она успела что-то сказать, голос Торина раздался с балкона сокровищницы: — В чём дело, Оин? — спросил он немного грозно, глядя сверху, руки сжаты за спиной. Оин не растерялся, вскинул голову, моргнув, прежде чем выкрикнуть: — Я всего лишь хочу проверить состояние нашей крохотной леди, Торин! Он с шумом проскользил, разгребая монеты, подтянулся к Нерис. Торин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Оин вскинул руку, отрезая его слова: — Прежде чем ты начнёшь ворчать, как старый король, я напомню тебе, что она пролетела метров пятнадцать, падая на это золото! Спина ей ещё понадобится, как и рука, порезанная мечом! В зале повисла короткая тишина, только Кили тихо прыснул со смеху, а Бифур одобрительно кивнул, откинув очередной белый камушек. Торин поджал губы, и в глазах его мелькнуло что-то мягкое, но тут же исчезло. — Только быстрее, — сказал он жёстко, отворачиваясь. Оин фыркнул, бурча под нос, когда начал доставать из сумки маленький пузырёк с мазью: — «Быстрее», говорит он… Быстрее! Да если бы не мои мази и примочки, у вас бы половина задниц отвалились ещё в Лихолесье, а не при этих горах золота… Он осторожно взял руку Нерис и ласково добавил: — Скажи хоть, если больно. Не геройствуй зря. Запёкшаяся кровь сделала кожу шершавой, тускло-коричневой коркой на запястье и пальцах. Рана немного стянулась, края сомкнулись, но под ними темнела багровая припухлость, и от малейшего прикосновения по руке шла острая боль. Оин нахмурился, его морщины углубились, когда он приподнял её руку ближе к свету факела, щурясь одним глазом, держа в другой руке пузырёк с мазью. — Ну-ну, что я тебе говорил, душа моя… — пробурчал он, тяжело вздыхая. — Вечно ты геройствуешь, вечно с синяками, ушибами, ранами, а потом на меня смотришь этими глазами своими красивыми и думаешь, что я тебе скажу: «Да, всё хорошо». Он осторожно провёл пальцем рядом с раной, проверяя, не идёт ли гной, и тихо цокнул языком, качнув головой. — А ничего не хорошо, Нерис, — проворчал он, доставая из сумки чистую тряпицу. — Как ты вообще ещё жива с таким упорством влезать в каждую передрягу, а? Это ж надо — с драконами связываться, с орками, гоблинами, теперь вот на золото с высоты падать… Нерис тихо улыбнулась, опуская взгляд, позволяя ему работать. Пальцы целителя были грубыми, но тёплыми, пахли травами и дымом, и в этом прикосновении было что-то родное, безопасное. — Прости, Оин, — тихо сказала она, слабо пожав его пальцы. — Я постараюсь… — Ага, «постараешься», — фыркнул он, склонившись ниже, промывая рану, от чего по руке прошла дрожь боли. — Сколько раз я это слышал, а? Ещё от Фили слышал, от Кили, от Торина… Все вы такие, дурные и упрямые, как ослы! Он тихо, но ловко намазал мазью края раны, прикрыл её чистой тканью, начиная осторожно заматывать. Голос его стал тише, мягче, хотя лицо оставалось хмурым. — Я не знаю, как ты это делаешь, девчонка, но каждый раз возвращаешься. С синяками, с царапинами, с ранами… но возвращаешься. И живёшь. Он остановился, встретившись с её взглядом, и в глазах его мелькнула тёплая улыбка, едва заметная под суровой гномьей маской. — Так и продолжай, ладно? Я к тебе уже привык. Нерис тихо рассмеялась, сдержанно, потому что смех отзывался болью в боку, и сжала его руку. — Хорошо, Оин, — сказала она, и в её голосе звучало искреннее тепло. — Обещаю. Он отпустил её руку, проворчав: — Обещает она мне… А сама пойдёт первая в любую беду! Оин тяжело выдохнул, оглядывая Нерис с головы до ног, а затем потянулся к её плечу, осторожно надавливая пальцами через ткань. — Спина, душа моя, — буркнул он, — Хочу убедиться, что кости целы. После такого блестящего полёта… Нерис напряглась, когда его пальцы начали медленно прощупывать её лопатку, позвоночник, опускаясь ниже, стараясь быть осторожным, но каждый нажим отзывался тупой болью. — Больно? — спросил он, взгляд его был внимательным, серьёзным. — Чуть-чуть, — прошептала она, кривя лицом. — Потерплю. Оин качнул головой, а затем окинул взглядом зал, где гномы продолжали рыться в золоте, не обращая на них внимания. Он шагнул ближе, заслоняя её своим телом, стараясь дать ей хоть немного уединения. — Сними рубашку, надо взглянуть. Не волнуйся, никто не смотрит, а мне нужно видеть, что там. Нерис побледнела, сердце забилось, как загнанная птица. «Аркенстон…» Она понимала, что если Оин начнёт ощупывать спину через ткань белья, он может почувствовать выпуклость, и всё закончится. Она вдохнула, глубоко и медленно, а затем, стараясь не смотреть Оину в глаза, медленно стянула рубашку, аккуратно вытащила руки из рукавов, и осторожно вытащила камень, скрывая его под рубашкой, сложила её, положив на кучу монет рядом. Свет факелов упал на её спину, открывая огромный тёмно-фиолетовый синяк, который расползался от левого плеча вниз по рёбрам. — Эх, горе моё, — протянул Оин. — Глянь на себя только… Слава Дурину, кости целы, не переломано, рёбра тоже держатся. Но цвет… цвет у тебя, деточка, как у перезревшей сливы. Он осторожно провёл пальцами вдоль позвоночника, проверяя, нет ли смещений, каждый раз осторожно надавливая, пока Нерис морщилась. — Молодая, вот и не ломаются, — продолжал он, ворча добродушно. — Но синяк будет держаться, будь уверена, ещё долго. Мои мази, конечно, ускорят, но боль уйдёт не сразу. Он отступил на шаг, давая ей возможность снова надеть рубашку, отворачиваясь, чтобы сохранить её достоинство. Нерис быстро натянула рубашку на плечи, застегнула ремешок, глубоко вдохнула, чувствуя, как холод Аркенстона снова прприжался груди. Оин повернулся к ней, его взгляд был мягким, усталым, но в нём была та тихая забота, что могла согреть сильнее огня. — Не геройствуй больше, слышишь? — сказал он, подняв палец. — Костылями размахивать не нужно будет. Нерис улыбнулась ему слабо, но она кивнула: — Постараюсь, Оин. Спасибо. — «Постараюсь», говорит… Все вы так говорите. И ушёл к Двалину, оставив её стоять на миг в тёплом свете факелов. Нерис шагнула ближе к середине зала, натягивая рукав рубашки, прикрывая забинтованную руку. Торин стоял на балконе, глядя вниз, взгляд цеплялся за каждый её шаг. Его голос разнёсся по сокровищнице: — Можешь отдохнуть, — сказал он, обращаясь к девушке. — Иначе взгляд Оина меня до гробовой доски будет преследовать. На миг по залу прокатился лёгкий смешок. Нерис подняла взгляд на Торина, их глаза встретились, и в этот миг ей показалось, что в воздухе между ними дрогнула невидимая нить. Словно Аркенстон, спрятанный под её одеждой, отозвался на голос своего короля. — Хорошо, — ответила она тихо, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я выйду на поверхность. Она вновь подняла голову и снова посмотрела на Торина, который уже отвернулся, приказывая гномам продолжать поиски.