Сдавайся

Бесконечно красивый, неистово влюблённый. Его пушистые пряди оседали в пальцах мягкими облаками, щекотали обнаженные плечи, выступающие ключицы и глубокие шрамы, что, затянувшись, клеймили бледность кожи, исцелованную когда-то до онемения губ. Но горит от удара щека, позволяя следу ладони проявить свои очертания. Рука генерала тяжела, соответствуя статусу и положению. И не поверить сразу, что те же пальцы чертили на теле лаской и нежностью свои невидимые узоры. Звенящая тишина затягивается, готовая вот-вот лопнуть как разбитое стекло под тяжестью их молчания. Грудь ударившего вздымается от шумного дыхания, брови сведены у переносицы, а руки сжимаются в кулак — предупреждение и сдерживаемые чувства. Только лишь шелест штор, взмывающих вверх от лёгких порывов осеннего ветра, кажется чуждым и далёким. Неосторожность привела Блэйда к краю терпения того, кто отличался им от всех ему известных. Кто, быть может, терпел слишком многое, чтобы продолжать принимать это как должное. Кто улыбался так тепло, что ломило под рёбрами безжалостно и долго. Кто позволил остаться вопреки долгу и разбитому сердцу, поцелуями следуя по ранам на теле, дабы исцелить те, что были глубже и больнее. Словно действительно мог. Холодные пальцы вместо льда — успокаивают жгучий след, но вместо замешательства — кривая ухмылка и насмехающийся взгляд алых глаз. Меч в руку ложится как влитой, уже ставший если не продолжением руки, то продолжением всего тела. На то и говорящее имя, взятое не случайно и очень точно, но Цзин Юань слишком долго предпочитал игнорировать данный факт, следуя каким-то слепым мечтам, не оставившим его с юности. Блэйд-то видел его насквозь и, пусть не всё помнил, но интуитивно понимал. И пренебрегал. Пренебрегал каждым проявлением чувств, каждым касанием, каждым моментом, полным тоски и неизвестного ему желания. Генерал острым взглядом пытается пресечь дальнейшие мысли о поединке, смотрит наконец как должен смотреть воин и враг. И пусть не страшится ярлыков, ведь таковыми сделались их роли в этом настоящем, лишённом прошлых связей и тёплых дружеских чувств. Пусть не пытается игнорировать исходящую от Блэйда опасность — тот порубил стольких, что рука, быть может, не дрогнет от ещё одного взмаха. Голос разума заснёт под влиянием шёпота меча, который полон был лишь ненависти и боли. Той боли, что толкала на отмщение каждому, кто знал прошлого Блэйда. Цзин Юань не должен был становиться одним из них. И не станет. Не в этой битве. Никогда после. Они встречаются взглядами словно скрещенными клинками, и Блэйд улыбается. Наконец-то они говорят на его языке. Наконец-то он истинно смотрит на того, кто пытался смягчить его лаской, о коей охотник не просил и не думал, пусть и поддавался ей, не в силах противопоставить иное. Беспомощность страшнее бессилия, а нежность туманит разум сильнее ненависти. Нельзя приручить страшного зверя, не показывая своего над ним превосходства, почему же великий генерал решил иначе? — Не смей, — спокойствие трещит под натиском иных чувств, но Блэйд не хочет знать о них, ему никогда не было дано познать чью-то душу настолько, чтобы проявлять чуткость и заботу. И тон Цзин Юаня при этих словах ему не нравится, оттого он и сжимает рукоять сильнее, занося лезвие к своему левому плечу и готовясь ударить наотмашь точно по середине чужого корпуса. Генерал стискивает челюсти и, последнее, что он видит перед рывком, — почти сумасшедший оскал, блеснувший вместе с остриём клинка в лунном свете. Увернуться ему не составляет труда. В руке тяжелеет глефа, конец которой направлен точно меж смольных волос, обнаживших затылок. Пальцы сжимаются чуть сильнее — Цзин Юань не нападёт, но даст ощутить опасность. Тяжесть их битвы, которой никогда нельзя было случиться вновь. Ни для пролития крови, ни для мести, ни для вымещения своей ненависти. Однако его действия и слова всё ещё не имеют веса, ведь этого мало. Для Блэйда этого недостаточно. Мгновение тишины прерывается хриплым смешком, отчего внимание генерала заостряется, но не готовит к тому, что остриё меча точным ударом в центр наконечника глефы отобьёт оружие, избавляя от опасности. Даже находясь к врагу спиной, Блэйд будет заносить оружие вновь и вновь, и Цзин Юаню приходится ухватить древко двумя руками, переправляя его в левую ладонь. Теперь не имеет значения, что символизирует этот бой, — его не избежать. Блэйд наслаждается каждым мгновением, выглядя почти расслабленным, но вовсе не оттого, что недооценивает своего противника. Для него этот момент долгожданный, потому и ощутить он желает всё. Пусть прольётся его кровь, жалеть не о чем — чёртово проклятье не даст ему умереть. В навыках генерала он не сомневался, слишком велика между ними теперь пропасть, чтобы Блэйд мог серьёзно ранить его. Меч со свистом режет прохладный воздух, имитируя положение морозного меча хорошо знакомой им двоим женщины, оба стоят в стойке, готовые к удару или нападению. Блэйд знает, что не сможет так просто заставить генерала напасть, но тому придётся. Хотя бы раз. Поворот запястья и клинок чертит дугу в цуне от чужого подбородка, а лезвие глефы с тихим скрежетом царапает кончик меча. Ещё один удар отбит, но Блэйд не даёт приготовиться к новому, направляя лезвие уже вниз благодаря быстрой смене положения руки. Цзин Юаню ничего не остаётся — схваченное двумя руками древко останавливает удар с громким лязгом. — Недостаточно, — хрипит Блэйд, смещая взгляд вниз и за мгновение хватая чужое оружие, чтобы дёрнуть на себя и лишить противника равновесия. Цзин Юань действительно недооценил серьёзность намерения сражаться в полную силу, потому лишь в последний момент отталкивает Блэйда, не позволяя тому ударить его по колену, чтобы лишить опоры и выиграть себе ещё секунду времени. Это не тот стиль, что использует или использовала когда-либо учитель Цзинлю, а значит генералу стоит быть намного внимательнее. Перед ним не друг, не возлюбленный, не.. он. Этот незнакомец желает битвы, желает беспощадности. Цзин Юань готов дать ему это. Однако это всё ещё не значит, что прольётся хоть капля крови. Блэйд щурится, замечая изменение в чужой решимости. Уголок губ дёргает ухмылка — меч снова направлен точно в фигуру перед ним. Секунда тишины, и охотник вновь нападает, но встречает явное сопротивление. Оружие снова встречается, но в этот раз Цзин Юань не только отбивается: толчок для одного шага, а затем замах глефой точно по дуге от левого плеча по диагонали, но Блэйд успевает уклониться, давая наконечнику просвистеть в нескольких цунях от своей груди. Так намного интереснее. Цзин Юань не спешит вновь нападать, изучая движения противника и крепко сжимая глефу двумя руками, чтобы успеть выставить блок. Меч позволяет Блэйду двигаться хаотичнее, проворнее, уклоняться от атак и не беспокоиться слишком сильно о точности движений. Генералу сложнее и оттого, что никакого инстинкта сохранения у Блэйда нет и в помине, значит, поймать на осторожности невозможно. Раздражение готово охватить каждую клеточку его тела, но Цзин Юань держит себя в руках и вновь обращается во внимание. Преимуществ у его оппонента едва ли больше, чем у него самого. Пространство зала, обставленного малым количеством роскоши или декора, позволит генералу взмахивать глефой, но и увернуться от её удара окажется намного легче. Блэйд о мыслях чужих догадывается и нападет вновь, не позволяя тому думать слишком много. Удар за ударом его клинок встречает сопротивление, безрезультатно скользя по полированному древку глефы. Но вот шаг, взмах, а Цзин Юань вместо обороны делает шаг назад и за своей спиной перекидывает оружие в правую рук, чтобы потом лезвием провести по полированному полу и направить его вверх. Блэйд не застигнут врасплох, но удивлён и вынужден отскочить назад. В воздухе вдруг запахло грозой, а волосы качнулись от злого ветра. Окна распахнуты, но всё это — не шалости погоды. На кончиках пальцев Цзин Юаня искрится электричество, запястье Блэйда охватывает маленький вихрь. Они замирают, глядя друг другу в глаза. Три вдоха отмерило внезапную тишину, а затем — стремительные выпады и скрещенные вновь клинки. Переступы и шаги заглушаются звоном стали, стихии едва ли сталкиваются, развеивая друг друга, а шорох одежд и ускоренное сердцебиение звучит громче всего остального, заставляя двигаться по памяти и рефлексам. Нет времени думать и рассуждать. Так думалось Блэйду. Уворачиваясь от колющих ударов или коротких замахов, он не мог не восхититься физической силой генерала. Едва ли кто другой мог бы так долго и крепко держать в руках глефу, сражаясь при этом против мечника. Очередной взмах оружием — Блэйд следит за положением чужих рук и отходит точно на то расстояние, где остриё едва заденет его шею, но уже во время движения Цзин Юань на мгновение расслабляет хватку, позволяя инерции направить лезвие дальше изначальной цели. Оно движется точно так, чтобы задеть чужую шею, и генерал крепко хватает оружие рядом с заострённым концом, чтобы то осталось в руках. Блэйд не успевает увернуться и, принимая решение скорее благодаря рефлексам, чем здравому смыслу, расслабляет опорную ногу за неимением другого способа уйти от очевидной опасности и падает назад. Только в последний миг он понимает, что удар изначально шёл по диагонали — Цзин Юань и не думал серьёзно ранить его. Предугадал ли он действия Блэйда, раз лезвие просвистело точно над его макушкой, задев только лишь прядь тёмных волос, понять было не так сложно. Он мастерски провёл противника. Не веря такой простой победе, Цзин Юань не сводит глаз с Блэйда, а затем, не позволяя тому вновь вскочить на ноги или ухитриться лишить равновесия ещё и себя, он толкает его стопой в грудь. Ещё одна выигранная секунда, ещё один шаг — меч выбит из пальцев другой ногой, а лезвие глефы — едва не касается плеча, когда Цзин Юань бьёт им в пол точно рядом с чужой шеей. Блэйд усмехается, скалится, но окончательно принимает поражение, когда вдох застревает в груди. Цзин Юань придавил его собственным телом, коленями стискивая руки чуть выше локтей, чтобы Блэйд не смог ничего больше предпринять, обезоруженный и пойманный в капкан чужими бёдрами. Теперь дрожащий выдох позволяет себе сам Цзин Юань. Воображаемая точка в их столкновении. Шумное дыхание не даёт тишине сковать ситуацию неловкостью, но они оба чувствуют её тень, хотя и не отводят глаз. Горечь поражения сменяется лёгкостью капитуляции. И Цзин Юань не может насмотреться, продолжая крепко обхватывать туловище Блэйда своими ногами и давить на него, ощущая, как тяжело тому даётся от этого дышать. Его рука на мгновение дрожит, и лезвие со слишком громким скрежетом сдвигается ближе к чужому плечу, почти касаясь в ненамеренной попытке ранить. Забавляясь реакцией, Блэйд поворачивает голову в сторону, обнажая щёку и полоску кожи на шее, не спрятанной за высоким воротом. Едва ли можно заметить бледные шрамы, коих под одеждой целая боевая карта. Генерал сглатывает внезапный ком, не в силах отвести взгляд. — Он в тебе не ошибался, — дразнит Блэйд, скользнув взглядом по глефе. А ведь и правда, лучшего оружия для Цзин Юаня не найти и не придумать. Блэйд доволен так, словно готов признать мастерство прошлого себя, но тут же вновь смотрит на затихшего и напряжённого в какой-то собственной борьбе генерала. Пальцы стискивают древко почти до боли, а затем Цзин Юань медленно убирает лезвие дальше от чужого тела, ставя глефу на пол и толкая к отбитому ранее мечу. Оружие едва ли сталкивается друг с другом, возвещая об этом тихим мимолётным звоном. Блэйд следит за ним с интересом, но без напряжения. И смотрит гораздо пристальнее чем нужно. И не одёргивает себя, когда взгляд опускается на сильные бёдра, обтянутые ближе к паху чёрными ремнями. И не чувствует стыда, когда скользит глазами дальше — к талии, к широкой груди, а затем снова к ногам, которыми только и удерживают его. Которые заводят его не столько в безвыходное, сколько в неловкое положение. Ему это нравится. Нравится быть побеждённым. Нравится быть бездыханным от того вида, что ему предстал только после пыла битвы. И покалывание от пощёчины ему тоже нравилось. — Прекрати, — беспомощно просит Цзин Юань, помогая вынырнуть из захвативших Блэйда мыслей. Его голос не дрожит, но звучит шёпотом на последнем слоге. Почему же они хотят столь разного? Блэйд отводит взгляд, выглядит недовольным, расстроенным, быть может, а Цзин Юаню от этого только больнее. И он сдаётся. Его колени скользят по полу, позволяя вновь двигаться, но вместо того, чтобы подняться на ноги, генерал соскальзывает ниже, пока не чувствует под собой очертания тазовых костей. Его душит собственная податливость, но будет ложью сказать, что ему этого не хочется. Хочется. Хочется каждый раз, когда они рядом, когда Блэйд позволяет сделать первый шаг, когда послушно принимает каждое касание, отстранённо глядя в золотые глаза. Но сейчас он выглядит иначе. Ему по-настоящему интересно, и смотрит он так внимательно, что сбивается дыхание и ползёт к щекам предательское смущение. Блэйд выжидает, прежде чем принять правила игры. Похоже на ловушку, но хватит лишь одного касания, чтобы понять. И он касается: крепкого бедра, ремней чуть выше, а затем хватает за запястье и подносит чужую ладонь к шее. И смотрит так, что отступление начинает казаться предательством. Не позволяет даже допустить об этом мысли. Пальцы касаются ворота, следуют выше и обвивают шею под челюстью. Цзин Юань напрягается, но не давит. Чувствует, как его отпускают, давая свободу выбора, но на самом деле предупреждая: стоит отпустить и отступить — Блэйд большего ему никогда впредь не позволит. А Цзин Юань без этой связи не может. Без Блэйда — не может. Он его любит и хочет вопреки любому здравому смыслу. И отказать ему уже невозможно. Настоящее поражение. Совсем не то, что чувствует тот, кто первый выбил оружие из чужих рук. Он выдыхает, склоняется ближе, приподнимаясь с чужого тела, а затем крепко хватает своей тёплой широкой ладонью над кадыком и линией ворота. Блэйд усмехается, откидывает голову назад и роняет хриплый выдох перед тем, как давление забирает у него эту возможность. Его руки тянутся к запястью, облачённому в наруч. Блэйд не отстраняет, не давит, не руководит. Он держится, чувствует, впервые ему так неистово хочется тянуть руки самостоятельно и просто.. касаться. У Цзин Юаня подскакивает сердце, тянет в животе. Никогда он не видел такой.. покорности. На мгновение он давит сильнее, чтобы увидеть, как дрожащий выдох срывается с сухих губ, а затем отпускает и склоняется сам. Его язык без прелюдий мажет меж чужих губ и вынуждает ответить тем же. Дыхание Блэйду не возвращается отчего сердце начинает биться быстрее, а грудь — чаще вздымается. И шумно в голове от звуков, наполнивших ранее звенящую напряжением тишину. Это незнакомо. Быть может, всё дело в том, как активен сам Блэйд. Как он отвечает, распахивая губы, как обнимает за шею, хватаясь пальцами за алую ленту и позволяя пушистым волосам осесть на генеральские плечи серебристыми облаками. В лунном свете именно таковыми они и кажутся, так ярко контрастируя с золотом глаз. Забавно. А Цзин Юаня пьянит каждое отзывчивое движение, каждое прикосновение. И теряется в ворохе страсти и желания момент, когда от губ генерал переходит к шее, когда пальцы расстёгивают воротник, отодвигая его насколько возможно в сторону. Укусы клеймят бледную кожу, ладони следуют по телу машинально, но Цзин Юань не ожидает того, как резко его схватят за бёдра и прижмут к себе так, чтобы дыхание выбило из лёгких словно ударом. И пришлось зажмуриться, в немом вскрике распахивая рот и пряча лицо во взмокшей шее. Застань их кто сейчас, едва ли можно было бы выпутаться из ситуации. Едва ли можно было бы позволить этому моменту закончиться, когда так желанна была каждая эта секунда. Впервые так беспорядочно, быстро, бездыханно, но так по-настоящему, так по-юношески искренне. Это должно пугать, однако есть ли сейчас что-либо важнее этого горячего, почти раскалённого желания? Потребности в тепле чужого тела, изученного вдоль и поперёк поцелуями и касаниями, но отчего-то всё ещё незнакомого. Их обоих раздирает изнутри, тянет и отталкивает на мгновения, когда воздуха совершенно уже не хватает, когда голова кружится и плывет перед глазами даже выражение чужого лица. А затем вновь притягивает для очередного поцелуя: беглого, едва случившегося. А затем вновь и вновь, пока бёдра движутся навстречу друг другу, создавая такое желанное, беспорядочное трение, о котором даже думать стыдно, а теперь приходится принимать и глотать собственные стоны, кусать губы и не сметь останавливаться. Снова чувствовать себя юным и влюблённым по уши, снова стесняться реакций тела, хотя не впервой так. Блэйд вдыхает полной грудью, смотрит снизу вверх и почти задыхается от досады или же от беспомощности и глупости момента. Он откидывает голову, подставляет шею к давлению ладони, и выглядит так, чтобы погубить Цзин Юаня без меча. Веки тяжелеют, сознание теряется в обилии эмоций, мутнеет моментами от лёгкого удушья, а затем вновь возвращается, стоит пальцам в нежной ласке провести вниз до самых ключиц. Опять эта нежность, от которой недавно было так тошно. Быть может, сейчас всё несколько иначе, ведь Блэйд не недовольствует. Он выгибается в пояснице и ладонями упирается в чужие плечи. И выглядит при этом греховно. Соблазнительно. Это грязно — так думать о нём и вспоминать обнажённым, с раздвинутыми ногами, с застывшим на лице удовольствием. К тому же — это всё неправда, никогда Блэйд так не выглядел, и всё же удержаться от фантазий тяжело, когда всё вот так. Совсем иначе. И всё ещё знакомо. Это странное ощущение всё никак не уходит, и Блэйд бесится. Его потряхивает, его толкает к чужому телу, так приятно давящему на него сверху, но достигнуть оргазма никак не выходит. Скребётся под рёбрами раздражение, а внизу живота всё тянется это мучительное и приятное, никак не желающее достигнуть своего пика. Цзин Юань видит, чувствует то же, поэтому с разочарованным и действительно постыдным звуком останавливается, пытаясь отдышаться и вернуть себя, затерянного в жарком, липком и душном вихре возбуждения. Однако от болезненного желания это не избавляет, и тела подрагивают, прикованные друг к другу общим влечением. Шумное дыхание никак не уляжется, а беспомощность почти ломает каждую кость, выкручивает органы, давит на сердце, душит, застревая в горле. Лучше бы задыхаться от тёплых знакомых ладоней, чем так. Поэтому Блэйд то ли рычит, то ли яростно вздыхает и отклеивает себя от полированного пола, толкая Цзин Юаня в грудь и почти укладывая на лопатки, если бы не рефлекс того и вовремя выставленные назад руки. Они вновь целуются — как сталкиваются клинками, — но впервые над Цзин Юанем так явно и нагло доминируют. Впервые Блэйд ведёт их, дёргая застёжки пояса, чтобы избавиться от него в неконтролируемой спешке. Это грубо и несравнимо с тем, с какой нежностью всегда стягивали одежду с него. Однако так ли это в действительности важно, когда он мычит в поцелуй, беспорядочно расправляясь с преградой в виде одежды, а затем отстраняется и стаскивает перчатку с руки зубами, не беспокоясь о том, что губы его всё ещё влажные и блестящие от слюны. Слишком громкий стон прорезает тишину, когда загрубевшая от шрамов ладонь обхватывает их обоих, не заботясь ни о чём другом. Легче вовсе не становится. Теперь Блэйда слишком много. Его волосы липнут к румяной щеке, его дыхание, шумное и прерывистое, обжигает висок, а его тело стремится к этой животной, лишённой эстетики, сакрального смысла или проявления нежности близости. Всё это для Цзин Юаня так же желанно, как и тревожно. И потому он не останавливает, не отталкивает, а тянет к себе и накрывает руку Блэйда своей. Пальцы липкие и влажные, сжимаются ближе к верху, переплетаются в развратном стремлении догнать то ускользающее удовольствие, которое вот-вот может накрыть их обоих, наконец обнажив одну простую истину. Не нужно быть правильным, не нужно подкупать нежностью, не нужно выстраивать идеальности. Блэйду всегда было достаточно и этого. Обычного, резкого, но настоящего проявления жгучего под рёбрами желания. Даже так: на полу, в одеждах, после боя, после непонимания и почти достигнутой точки невозврата. И Цзин Юаня больше не нужно просить. Он самостоятельно поднимает руку к тёмным прядям, спадающим на спину водопадом, и вытаскивает заколку, что делила длину волос надвое, а затем вплетает пальцы и сжимает их в кулак, оттягивая назад. Горячими губами снова жмётся к шее и больше не боится — кусает, втягивает кожу, метит, присваивает. А у Блэйда перед глазами едва ли различимые очертания стыка стен и потолка, ведь ему впервые так до неприличия хорошо. Движение ладоней ускоряются, запястья болят, в паху всё ещё зудит, но ещё одно движение бёдер, ещё одно грубое трение друг о друга — Цзин Юань реагирует быстрее, подхватывая дрогнувшее от оргазма тело и стискивая его в объятиях, чтобы удержать это чувство ещё на мгновение. Жарко и грязно, но оттого так всё по-настоящему и реально. Блэйд сдаётся — обнимает чистой рукой за шею и носом тычется макушку, прикрывая глаза. Ему щиплет кожу от засыхающей слюны и расцветающих там же синяков, у него першит в горле от давления чужих рук, и слишком влажно между ног, чтобы чувствовать себя комфортно. Но ему нравится. И Цзин Юань, уткнувшийся ему меж ключиц, наконец понимает, что любить кого-то можно неидеально. Ведь главное, что по-настоящему.