Вспомни

      Сознание погрузилось в калейдоскоп воспоминаний, словно окунаясь в сладкий сон.       Лондон, 1927 год. Она бежит по мостовой дождливого года. Длинный подол чёрного платья намок и волочится по брусчатке. Она не чувствует холода, её согревает огонь надежды. Рядом Криденс, такой же потерянный, такой же ищущий. В его глазах она видит то же, что чувствует сама — мучительную жажду принадлежности, места в этом мире, которое не отнимут. Они идут к Гриндевальду, и Нагайна верит, пусть и с опаской, что этот харизматичный лидер даст им то, в чём они так нуждаются. Она устала быть чудовищем, проклятием, диковинкой. Она хочет быть просто собой.

***

      Но вера рушится в роскошном склепе на кладбище Пер-Лашез. Гриндевальд говорит о свободе, о новом мире, но его глаза горят огнём, который испепеляет всё на своём пути. Он говорит о величии, но Нагайна слышит лишь будущий грохот сражений, видит горы трупов. Она смотрит на Криденса, которого используют как орудие, и видит в нём отражение собственной судьбы. «Я не буду участвовать в этой войне», — звучат её слова, тихие, но твёрдые. Это не трусость. Это отказ терять последние крупицы себя в чуждой ей битве. Уход от Гриндевальда — это первый по-настоящему свободный выбор в её долгой жизни.

***

      Всплывает другой образ: Ньют Скамандер. Его добрые, немного растерянные глаза, полные неподдельного интереса и заботы. В его магическом зверинце, среди таких же необычных существ, она на время обретает подобие дома. Но проклятие неумолимо. С каждым лунным циклом контроль над превращением слабеет. Человеческие черты тают, уступая место чешуе, змеиному взгляду, инстинктам, которые всё сложнее обуздать. Боль становится постоянным спутником. Она видит, как Ньют и его друзья сражаются, и понимает — её присутствие лишь ставит их под удар. Она — живое напоминание о силе Гриндевальда, к тому же непредсказуемое. Уход от них — это не предательство, а последний акт заботы. Жестокий дар тем, кто был к ней добр.

***

      И вот она снова одна. Леса Европы, сырые пещеры, заброшенные замки. Мир сузился до охоты, выживания и вечной, грызущей боли. Она — тень, легенда, монстр из страшилок для местных маглов. Годы сливаются в один бесконечный, одинокий кошмар. Она забывает вкус человеческой речи, звук собственного смеха. Её мир — это шелест листьев, писк добычи и всепоглощающая тишина. Временами, в редкие моменты ясности, когда человеческий разум ещё борется со звериным, её охватывает отчаяние такой силы, что хочется обратиться в прах.

      Именно в такую ночь, холодную и беззвёздную, он находит её. Юноша с бледным, прекрасным лицом и глазами, тёмными как ночь. Она шипит, готовясь к атаке, к смерти, к чему угодно — но не к этому.       «Не бойся», — доносится до неё.       Не человеческая речь, шипение. Парселтанг. Язык, который она не слышала уже очень давно.       Он выглядит вполне миролюбивым. Садится на камень поодаль и начинает говорить. Он говорит с ней не как с монстром, а как с равной. Как с единственным существом, способным понять.       И она слушает. Сначала изумлённо, потом с нарастающим, мучительным волнением.

***

      Её отказ от Гриндевальда был выбором против войны. Её согласие следовать за Томом Реддлом — выбором в пользу иной войны, войны за того, кто дал ей голос и имя. Кто увидел в её проклятии не слабость, а силу. Она обретает то, чего так долго искала — принадлежность. Она становится Нагайной. Его Нагайной. И это оказывается самой страшной ловушкой из всех.

***

      Он сидит за столом, склонившись над книгой, лунный свет, заливает комнату, оставляя сияние на его прекрасном лице. Он произносит слова, от которых стынет кровь, и воздух трещит по швам, а тени на стенах извиваются в немом ужасе. Она, огромная змея, наблюдает из угла, свернувшись кольцами, и чувствует, как с каждым днём его сила растёт, становится плотной, осязаемой. Он превращается из могучего волшебника в нечто большее, и её переполняет гордость — он становится богом, и она допущена в его святилище.

***

      Прошло время. Та же комната, горят чёрные свечи, заполняя пространство тягучим запахом трав. Ритуал. Он кладёт руку ей на голову. Острая боль пронзает тело, будто в самое нутро влили расплавленный металл. И тут же — странное ощущение заполненности, словно внутри неё поселилась вторая, чужая жизнь. Холодная, вечная. Она не знает слова «крестраж», но понимает: теперь они — одно целое. Теперь она может видеть мир его глазами.

***

      Позже ещё один ритуал. Для него требуются редкие ингредиенты. И вот она вновь обретает человеческий облик — настолько долго, насколько пожелает. Боль отступает, уступая место головокружительной лёгкости. Теперь она может принимать человеческий облик, когда пожелает, и боль не сводит с ума. Этот дар больше, чем она могла мечтать. Впервые прикасается к нему не холодной чешуёй, а тёплой рукой. Она плачет, прижимаясь лицом к его одеждам, а его пальцы холодной гребёнкой прочёсывают её волосы.

***

      Лондон 1976 года. Они возвращаются в Англию. Он — уже Волдеморт, его имя шепчут со страхом. Вокруг собираются верные Пожиратели Смерти, каждый принимает метку. А она стоит рядом, её тёмные глаза бесстрастно скользят по лицам преклоняющихся волшебников. Когда он приказывает, она убивает без раздумий. Она не чувствует ни страха, ни сомнений — только холодное удовлетворение от хорошо выполненной работы. Она верит ему безраздельно. Она — его тень и его меч. Он — её бог, её смысл, её единственная реальность.       Потом он узнал о пророчестве.       И решил отправиться на убийство сам.

***

      Северус Снейп, бледный, с дрожащими руками, умоляет его пощадить женщину. Лили. Волдеморт смеётся, он издевается над чувствами Снейпа, называет любовь глупостью, жалкой слабостью.       Нагайне физически больно слышать это. Глупая, наивная боль. Потому что она любит его. И ей горько, что он никогда не поймёт, что она чувствует, никогда не ответит ей тем же. Его сердце способно вместить лишь жажду власти и холодную ненависть.

***

      А потом... потом она чувствует это. Резкую, разрывающую боль где-то в самой глубине их связи. Не свою — его. Словно молния ударила в самую суть их единства. И всё. Тишина. Пустота. Одинокая, леденящая, бесконечная пустота, в которой навсегда осталась лишь она одна.

***

      Всё, что происходило, всё, что чувствовала та Нагайна, обрушилось на неё, отдаваясь болью в каждой клетке. Воспоминания впивались в сознание острыми иглами: ритуал воскрешения, когда магия покидала тело, чтобы дать ему силы, и та последняя, огненная вспышка, что оборвала её собственную жизнь, когда она приблизилась к мальчику с мечом… ради него. Всегда ради него.       Она медленно открыла глаза. Взгляд упёрся в потолок столовой. Твёрдая, холодная поверхность стола впивалась в спину. По её щеке потекла непрошеная слеза. Так невыносимо больно было потерять его тогда. И так же невыносимо страшно — потерять всё это снова сейчас, осознать, что её собственная жизнь, её собственное «я» — лишь временное пристанище.       — Очнулась, — прозвучал его голос. Ровный, лишённый всякого волнения. Она не хотела смотреть на него, не хотела вставать. Внутри неё сплелись две сущности, две змеи, которые должны были стать единым целым, но не сливались. Несмотря на шквал воспоминаний, на пережитую заново боль, она не перестала быть Элизой Хэйл, родившейся в 2005 году в семье учительницы и дипломата.       — Это так странно, — тихо прошептала она, словно пробуя слова на вкус. Её собственный голос, её тело, сама жизнь — всё казалось чужим, ненастоящим. — Как будто я в компьютерной игре… в теле цифрового аватара.       Он приблизился, и его тень упала на неё.       — Да, — отозвался он, и в голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее понимание. — Я тоже помню эти ощущения. Но я был всего лишь младенцем, лишённым формы. А ты… Сегодня ты заново родилась. Ты переродилась в новую Нагайну. В ту, что помнит всё.       Он помог ей подняться. Тело казалось чужим, непослушным костюмом. Поднимаясь со стоном, она обвила его шею руками, прижалась щекой к коже. Это тепло было таким родным, единственным якорем в хаосе. Ничто не могло сравниться с этим ощущением.       Но ответных объятий не последовало. Когда её ноги коснулись пола, Волдеморт отстранился. Она опустилась на стул, а он уже протягивал ей бокал воды. Она жадно сделала несколько глотков, затем подняла на него взгляд.       — Я растеряна...       — Я знаю, как тебе помочь. Для этого ты должна отказаться от всего, что держит тебя здесь. И тогда мы вернёмся в наше прошлое.       — Туда, где я... змея?       — Туда, где я не умру. Где тебе не придётся меня воскрешать.