Аромат дорого парфюма

Взрыв. Но не спецэффект для камеры – а какофония реальности съемочной площадки MrBeast. Визг циркулярной пилы, вгрызающейся в фанеру где-то за декорацией, рев генератора, истеричный трель не одного, а трех телефонов в руках ассистентов. Воздух, густой от запаха опилок, пота и сладковатой химии грима, обволакивал Джимми Дональдсона, будто ватный кокон, из которого он не мог вырваться. Его взгляд скользил по суете, не цепляясь ни за что. Слова режиссера о "кульминационном падении машины в батуты и матрасы" разбивались о внутреннюю стену – стену, на которой мерцало отражение из запотевшей витрины: его собственное лицо в непонимании и ее глаза, голубые, неестественно широкие, полные чистого ужаса. Его ужаса. Его творения. Джимми Дональдсон стоял в эпицентре этого хаоса, запертый в невидимом коконе собственных мыслей. — Джимми! Земля, блин, вызывает! — Голос Марка, его продюсера, друга и соратника по этому безумному цирку, пробился сквозь шум, как нож. Марк махал планшетом перед самым носом. — Где ты вчера сгинул? Ждал тебя до полуночи, как идиот! Ролик с раздачей еды – смонтирован, огонь! Конверсия лайфов в подписки – космос! Но без твоего финального кивка и фирменного "Вау!" не выкладываем. Плюс, новый сценарий... — Марк ткнул пальцем в сторону хаоса, где монтировали что-то огромное и нелепое, — ...надо финализировать. Ты же в теме? Или твои мозги утонули в озере в котором ты неделю назад топил Байрона? Джимми медленно перевел взгляд на Марка. Лицо друга, обычно такое же азартно-уставшее, как у него самого, сегодня казалось чужим. Пустым. Как его собственное отражение вчера. Как ее глаза. В горле встал ком. — Вчера... — голос Джимми звучал хрипло, чужим, — ...да. Завал. Одно важное дело. Не смог. Выкладывай как есть. Там... все ок. — Он махнул рукой, жест был резким, отмахивающимся. Стыд, жгучий и липкий, как свежий грим, сковал язык. Завал. Одно важное дело. Не мог. Правда, зашифрованная в жалкие, лживые слова. Марк прищурился, игривость сменилась настороженностью: — "Ок"? Джим, ты вообще слышишь себя? Это же наш бренд! Твой кивок – это гарантия качества, лол! И новый сюжет – там же твоя харизма двигатель! "Мистер Бист"... — Марк заглянул в планшет, — ...Исследует древние храмы? Или что мы там придумали 2 недели назад? Без твоего драйва – это просто... — Все сделаем. Потом. — Джимми перебил, стараясь вложить в голос привычную уверенность, но получилось плоско, как эхо. И тут она появилась. Лея. Новенькая. Восемнадцать лет, глаза сияли фанатичным блеском, который Джимми раньше просто не замечал, как не замечают пыль на медали. Теперь этот блеск резал, как навязчивый луч прожектора. Она подлетела, будто на крыльях обожания, с кисточкой и пуховкой. — Мистер Дональдсон, просто секундочка! — ее голосок звенел, как дешевый колокольчик. — Тут блик... на скуле... исправим! Ее пальцы, теплые и чуть влажные от крема, коснулись его виска. Не поправляя грим – просто коснулись. Задержались на долю секунды дольше профессионального. Погладили. Легко, почти нежно. "Он восхитителен..." – казалось, кричал каждый ее нерв. Джимми вздрогнул всем телом, как от удара током. Мурашки побежали по коже там, где коснулись ее пальцы. В мозгу вспыхнуло: его пальцы. Его грубая хватка. Ее тонкое, хрупкое запястье, впившееся в его память ощущением холодной кости под кожей. Панический взгляд. Искусанная до крови губа. Он резко дернул головой, отбрасывая ее руку. — Не надо! — Его голос прозвучал хрипло, резко, как скрежет разбитого стекла. — Отстань! Я сказал – хватит! Лея отпрянула, будто обожглась. Пуховка выпала из ее рук. Румянец залил щеки – смесь стыда и обиды. Ее большие глаза округлились – не от страха начальника, а от разбитых надежд фанатки. "Я же просто хотела помочь... прикоснуться..." — Но... мистер Дональдсон... — она залепетала, пытаясь поднять пуховку, ее пальцы дрожали. — Я... я просто... Джимми отвернулся, не в силах смотреть на этот театр обожания, который теперь казался ему пародией на его собственное вчерашнее вторжение. Не ее вина. Твои призраки, Джимми. Твои грязные, грубые руки. Ты научил их вторгаться. Машинально, чтобы скрыть дрожь в собственных пальцах и жгучую волну стыда, накатившую до самых ушей, он глянул на часы. 14:07. Сейчас. Мысль пронзила мозг, как ледяная игла. Прямо сейчас. Она там. Возможно, уже с этим пакетом. Он снова увидел ее запястье в своей руке. И почувствовал, как пальцы Леи – теплые, навязчивые, полные глупой влюбленности – ожгли его кожу так же, как он оставил синяки на коже Сильвы. В голове появился образ, как худенькие руки разрывают простую бумагу. Как взгляд падает на лаконичный "графитовый слиток" нового телефона. Как она видит сквозь сапфировое стекло чехла... свой рисунок. Дерево. На краю. Но в безопасности нового защитника. Как она разворачивает записку. Шум площадки – визги, грохот, голос Марка, что-то кричащего про "огненные пушки" – внезапно стих, превратившись в глухой, давящий гул. Весь мир сузился до кармана его джинсов. Где лежал его собственный телефон. Молчаливый. Немой. Каждая секунда растягивалась в мучительную вечность. Кровь стучала в висках, сливаясь с тиканьем дорогих часов. Звонит? Нет. Почему не звонит? Испугалась? Выбросила телефон, как угрозу? Или... Холодная волна страха накрыла с головой. Или она... не может звонить? Случилось что-то? Его "искупление" пришло слишком поздно? Он почувствовал, как Марк трясет его за плечо, но ощущение было далеким, как сквозь толстое стекло. Джимми отшатнулся от прикосновения, слишком резко. — Джим! Ты зеленый! Что с тобой?! Джимми не ответил. Его взгляд метнулся к выходу, потом – к гигантскому реквизиту для "нового безумия". Нелепый символ его империи веселья. Раньше вид таких вещей зажигал азарт. Сейчас вызвал лишь приступ тошноты. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Руки предательски дрожали. Тишина в кармане была оглушительней рева пилы. Она кричала. Кричала о том, что его номер – всего лишь цифры на клочке бумаги в мусорке клиники. Кричала, что его "щит" – бесполезный кусок металла и стекла против ее страха. Кричала, что он – все тот же кошмар у светофора, чьи жалкие попытки загладить вину лишь глумление. "Она не звонит. Потому что ты – ее монстр. Потому что твоя 'крепость' – новая клетка. Потому что твои 'извинения' – лишь эхо того самого толчка к краю." Стыд, жгучий и всепоглощающий, как кислота, разъедал изнутри. Он отвернулся от Марка, от вопрошающего взгляда Леи, от нелепых декораций – символа его фальшивого золотого века. Его пальцы, все еще дрожа, сжали чужой телефон в кармане – тот, что должен был стать мостом, а стал немой уликой его провала. Идеальная улыбка "Мистера Биста", стоившая ему состояния у стоматологов, спряталась в карман вместе с надеждой. Оставался только Джимми Дональдсон. И всепоглощающая, тихая паника от того, что его "искупление" растворилось в гулкой, безжалостной тишине.