Проданная Валиде, купленная сыном.

Ночь уже легла на Стамбул. Лампы в покоях Мурада горели тускло, отбрасывая золотистые тени на тяжёлые шёлковые шторы. Он ещё спал — дыхание неровное, но уверенное, кожа наконец вернула себе слабый румянец. Рядом сидела Кёсем. Спина прямая, руки сложены на коленях. Она не ушла. Не могла. И не хотела понять — почему. Прошло ещё время, и вдруг — лёгкий стон, едва слышный. Мурад пошевелился, пальцы сжались на покрывале, веки дрогнули. Кёсем посмотрела. Он открыл глаза. На секунду — растерянность. Затем сознание вернулось. Он увидел её. — Ты… — выдохнул он хрипло. — Ты здесь. Кёсем кивнула, не отводя взгляда. — Ты выжил. — Похоже, — попытался усмехнуться он, — опять не умер. — В этот раз... это я не дала тебе умереть. Он смотрел в её глаза. Впервые — без власти, без приказа. Просто мужчина, лежащий между жизнью и смертью. И женщина, которая держала его за руку, когда яд уже полз по венам. — Почему? — прошептал он. — Ты могла позволить. Ты должна была позволить. — Да. Пауза. — Но я не сделала. — Почему? Кёсем отвела взгляд. Пауза затянулась. Затем медленно: — Я думала, что во мне больше нет матери. Ни капли. Что любовь, которой ты когда-то звал меня — умерла. — Я была уверена, что если придёт день, я смогу тебя убить. — Но когда я увидела, как ты задыхаешься… я поняла: не могу. Хотела — не смогла. Мурад сжал челюсть. Лоб напрягся. — Ты ненавидишь меня. — Как никто.— Но, может, ненавидеть я могу только тебя. Больше никого. — Ты остался последним, кто ещё дышит в этом мире, где я когда-то что-то чувствовала. Мурад закрыл глаза. — Я убил твоих детей. Я убил всё. — Да, — спокойно сказала она. — Но и ты теперь пуст. И ты теперь носишь своё проклятие — в себе. Он снова открыл глаза, смотрел на неё долго. Потом тихо сказал: — Значит… мы вдвоём. Проклятые. — Но вместе. Кёсем встала. — Я спасла тебя, чтобы помнить, каково это — видеть, как тот, кто разрушил тебя, живёт. — Не жди милости. Не ищи прощения. Она уже дошла до двери, но Мурад всё же произнёс: — Но ты осталась. Она не обернулась. — Да. Потому что мы связаны. Кровью. Болью. И, быть может, чем-то ещё хуже. Дверь тихо закрылась. Мурад остался один. И впервые за долгое время в его глазах появилось нечто, чего не было даже после смерти детей. Слеза. --- Казнь Площадь перед башней правосудия была заполнена молчаливыми свидетелями. Слуги, стража, евнухи, даже жёны из гарема — все пришли посмотреть, как кара настигнет ту, что покусилась на самого султана. На деревянном помосте стояла она — молодая, почти девочка, с растрёпанными волосами, запавшими глазами, но с гордой осанкой. У ног её валялся разорванный подол, руки были связаны, но в голосе — ни капли страха. Перед ней стоял Мурад. Невозмутимый. Сложив руки за спиной. Как статуя. — Ну что, — усмехнулась девушка. — Султан. Великий. Всемогущий. Мурад молчал. Толпа тоже. — Ты убил своих братьев, свою мать предал, детей — погубил. — Думаешь, ты — власть? Нет. Ты — страх. Однажды твой трон будет пуст, и никто не скажет: «Вот был справедливый султан». — Все скажут: «Был тиран, и Аллах его стёр с лица земли». — И знаешь, что страшнее? — Тебя никто не любил. Никто и не вспомнит. Даже твои дети умирали, не назвав твоего имени… Мурад не моргнул. Но Кёсем, стоявшая в тени под навесом, прищурилась: в его взгляде что-то дрогнуло. Словно остриё попало точно в сердце. >— Закончила? — спокойно произнёс Мурад. — Да, — девушка подняла голову - Я — закончила. А ты... продолжаешь гнить. Одним движением он дал знак палачу. Стальной клинок блеснул в солнечном свете, и через мгновение тишина площади была рассечена тяжёлым звуком падающего тела. Всё. Толпа начала расходиться. Кто-то шептал молитвы, кто-то отворачивался с каменными лицами. Мурад развернулся, будто это была обычная утренняя прогулка, и направился к дворцу. Кёсем, не двигаясь, смотрела ему вслед. Её взгляд был не столько осуждающим, сколько странно изучающим. «Ни дрожи. Ни искры». И всё же… она знала: слова девушки ударили по самому больному. --- После молитвы в вакфе и короткого посещения приюта для вдов и сирот, Кёсем вернулась во дворец. Но не пошла в свои покои. Её ноги сами направились туда, где душа ещё дышала — в её сад. Старые розовые кусты, те самые, что она лично посадила после смерти Ахмеда, цвели вновь. Как будто не было ни крови, ни боли, ни потерь. Только аромат и утренний свет. Она сняла покрывало с головы и медленно опустилась на колени перед кустом, начав обрезать засохшие листья. К саду подошёл Хаджи, тихо кашлянув. — Госпожа, вам нельзя оставаться на солнце слишком долго. — Солнце не причинит мне того, чего не успела причинить жизнь, — спокойно ответила Кёсем, не поднимая глаз. — Я… хотел передать. Некоторые женщины из гарема говорили… Султан сегодня был странным и молчаливым Кёсем всё ещё смотрела на розу. — Он не молчалив. Он глух. Слова той девушки он услышал — но притворился, будто нет — Вот что страшно. Он не стал кричать, не разозлился. Он просто… продолжил. — И вы, госпожа? — А я, Хаджи… я поливаю розы. Потому что они не предают. Потому что они молчат — И, в отличие от людей, они умирают честно. Хаджи хотел было что-то сказать, но промолчал. Позже, когда солнце начало клониться к закату, и дворец вновь окутала привычная тишина, Кёсем всё ещё оставалась в саду. Рядом с ней — только розы. В сердце — ни гнева, ни милости. Лишь усталость и ожидание. — Если Аллах оставил меня в живых, — прошептала она сама себе, — значит, я должна увидеть, как всё это закончится. Или… как всё начнётся заново - Вечер Ночь была душной. Воздух висел тяжёлой пеленой над Топкапы, не принося прохлады ни одному покою. Кёсем медленно возвращалась в свои покои после вечерней молитвы. На её лице была усталость, но в движениях — по-прежнему осанка королевы. И всё же внутри — не было ничего. Пустота. Ни гнева, ни прощения. Только пустота. Вдруг в коридоре послышались торопливые шаги. Хаджи ага появился перед ней, тяжело дыша: — Госпожа… он… повелитель… он всё крушит в своих покоях. Кричит. Швыряет всё. Силахтар не может войти — он велел всем убираться прочь. Он будто в безумии. Кёсем остановилась, глубоко вдохнула, как перед погружением в ледяную воду. — Где он? — У себя. Силахтар ага у двери… ждёт вас. Он сказал… что только вы… сможете. Кёсем направилась туда, куда когда-то ходила, чтобы утешать сына, а потом — чтобы его бояться. У дверей уже ждал Силахтар, напряжённый, с потным лбом. — Валиде Султан, — он склонился. - Он... он повторяет страшные вещи. Про детей. Про вас. Он словно на грани. Он взглянул на Кёсем, не договаривая, но в его взгляде была боль: «Я всё знаю. Я всё слышал. Но это — не мне судить. Это — вам». Внутри послышался звон разбитого стекла, затем глухой звук — словно что-то тяжёлое рухнуло об пол. Кёсем, не дожидаясь, распахнула дверь. Внутри: покои Мурада Был хаос. Шёлковые подушки — разорваны, стол перевёрнут, бокалы разбиты. Огромное зеркало валялось на полу, его стекло рассыпалось в тысячи осколков, в которых отражались огненные глаза Мурада. Он стоял в самом центре комнаты, босой, с растрёпанными волосами, рубашка порвана, грудь вздымается от ярости. Он швырнул кувшин об стену и, тяжело дыша, кричал: — Я убил их. Я — их смерть. Моя кровь — их яд! — Я чудовище. Тиран. Деспот. Насильник собственной матери! — Аллах, ты слышишь?! Я — грешник, достойный ада! Он ударил кулаком по колонне. Кровь тут же выступила на костяшках. — Все боятся меня! Ни один человек не любит! Я умру — и обо мне забудут. Или будут проклинать. Он развернулся и увидел Кёсем. — Что ты здесь делаешь?! Пришла дослушать моё безумие?! Или напомнить мне, кто я? — закричал он, почти сорвав голос. Кёсем шагнула вперёд. Голос её был резким и твёрдым: — Замолчи. Немедленно. Ты знаешь, что услышат слуги, если ты будешь кричать это?! Ты сам только что крикнул, что ты — насильник своей матери. Хочешь, чтобы весь дворец это повторял? Мурад застыл. Его лицо побелело. Губы задрожали. И тогда — он опустился на колени. Глухо, будто воздух вырвали из груди. — Я не хотел…— Я клянусь, я не хотел…— Это всё — внутри меня. Тьма. Я не справляюсь — Я разрушил всё, к чему прикасался. Он закрыл лицо руками. Тело дрожало. Глубокие рыдания вырывались сквозь зубы. Мурад — султан, властелин мира — впервые выглядел как потерянный ребёнок. Кёсем подошла ближе. Осторожно, молча, опустилась рядом. Она не трогала его. Просто… была рядом. > — Ты не простишь меня, да? — хрипло прошептал он. — — И правильно. Я не прощу себя тоже. Она молчала. Мурад повернул голову к ней, слёзы всё ещё блестели в его глазах. — Я убил всё… но если ты уйдёшь... я сам себя приговорю. Кёсем опустила глаза. Долго молчала, прежде чем ответить _ Ты уже приговорён. Не мной. Собой — А я… я просто сижу рядом. Кёсем подняла взгляд и увидела его руку — кулак окровавлен, пальцы дрожат. Без слов она поднялась, прошла вглубь покоев, откуда принесла мягкий платок — тот самый, вышитый ещё в дни, когда она была молодой наложницей. Белый, с тонким голубым шитьём по краю. Она вернулась к Мураду и, не глядя в его глаза, опустилась на колени рядом. — Дай руку, — спокойно сказала она, сдерживая дрожь в голосе. Мурад посмотрел на неё снизу вверх. В его взгляде было что-то детское — испуганное, доверчивое, сломанное. Он протянул руку, без сопротивления. Как будто устал бороться даже с собой. Кёсем осторожно развязала рукав, промыла рану куском чистой ткани, что была рядом, и туго, но бережно, завязала платок вокруг руки. — Ты всё ещё умеешь перевязывать раны, — прошептал Мурад, наблюдая за её действиями. — Как когда я был мальчиком и упал с лошади. Помнишь? Она не ответила. Только слегка кивнула, не поднимая глаз. — Зачем ты это делаешь? — тихо спросил он. — После всего… после того, что я с тобой сделал… почему ты всё ещё здесь? Почему заботишься обо мне? Кёсем застыла на мгновение. Потом медленно, очень медленно ответила, едва слышно: — Я сама не знаю. Я не понимаю. — Может… привычка. Может — слабость. — Или, может быть, я просто ещё не умерла внутри настолько, насколько думала. Её голос был ровный, но в нём дрожала усталость. Не физическая — душевная. Та, что накапливается годами. Та, что ломает целые династии. Когда она закончила перевязку, отпустила его руку и отстранилась немного — достаточно, чтобы снова занять свою осанку. Но вдруг, без предупреждения, Мурад опустил голову ей на колени. Кёсем вздрогнула. Каждая клетка её тела напряглась. Она инстинктивно хотела отстраниться — но не сделала этого. — Когда я был ребёнком… — прошептал он, не глядя на неё, — ты всегда была моим домом. Я приходил к тебе, когда было страшно. Когда мне казалось, что всё рушится. — Тогда всё было проще, — прошептала Кёсем. — Тогда я была просто матерью. А ты — сыном. — А теперь? — его голос едва слышен. — Кто мы теперь, Валиде? — Я не знаю, — честно ответила она. — Я понятия не имею, кто мы. Мурад не двигался. Просто лежал. Он не просил прощения. Он не оправдывался. Он просто искал тишину — рядом с той, кого ранил сильнее всех. А Кёсем… она сидела молча. Рука невольно легла ему на волосы. Осторожно. Почти незаметно. Она не гладит. Не утешает. Просто… позволяет ему быть рядом.