Проданная Валиде, купленная сыном.

Утро наступило, как удар. Слишком яркое, слишком громкое. Кёсем не спала. Она просто лежала, вытянувшись, глаза в потолок. Как камень. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, дышал Мурад. Его дыхание было спокойным, почти безмятежным. Как будто ничего не произошло. Как будто ночь, полная боли и сломанных границ, была обычной. Он пошевелился, сел на край ложа и начал одеваться. Без спешки. — Вставай, — сказал он, застёгивая пояс. — Мы возвращаемся во дворец. Она не ответила. — Народ требует тебя. Янычары тоже. Говорят Валиде должна быть на своём месте. Тишина. Он посмотрел на неё. Она всё ещё лежала, волосы разметались по подушке. Лицо было спокойным, почти мёртвым. Только слёзы, высохшие, как соль на коже, напоминали, что в ней ещё что-то живо. — Не делай вид, что ты умерла, — раздражённо бросил он. — Встань. Умойся. Сядешь в карету. Она медленно села, сжав покрывало вокруг себя. Губы дрожали, но не от страха. От усталости. От стыда. От бессилия, которое она никогда не позволяла себе раньше. — У тебя всё готово, — сказал он, будто говорил со служанкой. — Карета ждёт. Она встала. Каждый шаг давался с болью — особенно внизу живота. Её тело было наказано, как будто за грехи, которых она не совершала. — И не вздумай молчать во дворце. Народ должен видеть, что с тобой всё в порядке, — добавил он, глядя в зеркало. — Ты — для них лицо империи. Хоть и изгрызенное временем. Она ничего не сказала. Просто обошла его, словно он был воздухом. У выхода Карета ждала. Слуги опустили глаза, когда она появилась. Никто не осмелился заговорить. Кёсем села внутрь, сложив руки на коленях. Смотрела в одну точку, не моргая. Мурад вышел следом, встал у своей лошади, сел в седло. Его лицо было маской власти. Он дал знак. Карета тронулась. Мурад ехал впереди, ни разу не оглянувшись. Дорога казалась вечностью. Кёсем не замечала ничего — ни улиц, ни звуков, ни взглядов. Её всё это больше не касалось. --- Дворцовый двор оцепенел, когда карета остановилась у парадного входа. Слуги застыли в ожидании: кто выйдет — сломленная изгнанница? Нет. Вышла Кёсем. Медленно, грациозно. Как будто её платье не было разорвано, тело не болело, душа не была растоптана. Глаза ледяные. Подбородок чуть приподнят. Шаги — выверенные, бесшумные, словно по мрамору шла не женщина, а сама судьба. Все кланялись, но не решались произносить «Валиде». Мурад стоял чуть в стороне. Глаза прищурены, как у хищника, но лицо — спокойное. Кёсем не взглянула на него. Прошла мимо, будто он — один из сотен стражей, пылинка, гость в её доме. . Мурад сжал кулаки. Его гнев пульсировал в висках, но он не проронил ни слова. Сейчас — не время. Не место. Он знал это. И она знала. Внутри гарема Слуги спешили за ней. Она остановилась у дверей своих прежних покоев и обернулась к главной служанке. — Перестелить всё. Я не хочу чувствовать запах прошлого. — Да, султанша… — И пусть принесут мои украшения. Я больше не ношу траур. Мёртвые не возвращаются, но я - вернулась. --- Позже, у Мурада Он стоял у окна, вглядываясь в мрак двора. — Она снова держит голову высоко, - произнёс один из его людей — Это ненадолго, — отрезал Мурад. - Холод — тоже ломается, если бить в трещины. Он говорил это… но почему внутри — сжималось что-то неясное? Она должна была быть сломленной. Она должна была умолять. Но вместо этого — она смеётся глазами, когда проходит мимо. Он вспомнил её взгляд, полный холода, но в этом холоде была сила. — Назло… — прошептал он. — Всё делает назло. В её покоях Он вошёл без стука. Как всегда. Будто место принадлежало ему. Кёсем сидела у окна, будто не заметила шагов. На ней было старое ожерелье — то самое, что Ахмед подарил ей в их первую весну. Она знала, что это заметят. Особенно он. — Ты не будешь вмешиваться в дела государства, — сказал он холодно, не приближаясь. — Не будешь совать нос в диван, не будешь шептаться с янычарами, не будешь подсыпать яд в мой кубок — Так много "не будешь", — усмехнулась она, не оборачиваясь - ты читаешь мне приговор или пытаешься убедить себя, что всё ещё контролируешь меня? Он подошёл ближе, глядя на её затылок, будто желая прожечь взглядом. — Ты останешься здесь. Управляй гаремом. Играйся в Валиде. Но шаг в сторону — и я закончу с тобой. Даже янычары не спасут. Даже народ отвернётся. — Народ? — она наконец повернулась. — Ты правда думаешь, что они любят меня? — Они боятся тебя. — А ты? Мурад напрягся. Он ожидал гнева. Проклятий. Но не эту… странную, почти ленивую улыбку. Он шагнул ближе и резко схватил её за руку — снова. Сила — в каждой жилке. Гнев — в каждой мышце. — Не играй с огнём. Он сжигает. — А ты что сделаешь? — произнесла Кёсем медленно, глядя ему в глаза. — Снова попробуешь затушить свою ярость на моём теле? Думаешь, тем самым унизишь меня… или себя? Он зарычал, как зверь. Пальцы сжались сильнее. Она не дрогнула. — С тобой невозможно, — выдохнул он. Но я тебя уничтожу — Именно потому я и выжила, Мурад. И теперь каждый мой взгляд будет тебе в наказание. — Ты превращаешь всё в войну. Я отвечу тем же. — Нет. Я просто больше не становлюсь на колени. Он смотрел на неё долго. Тяжело дышал. Потом резко отпустил руку, будто она обжигала. . — Я — зеркало. Ты просто не любишь своё отражение. Он вышел, громко хлопнув дверью. Кёсем не шелохнулась. Только поднесла пальцы к губам, задумчиво. Она снова была в игре. И в этой партии она знала, куда бить. --- Во дворе главного дворцового сада собрался весь гарем. Слуги, евнухи, фаворитки — все выстроились в почтительном ожидании. Мурад редко появлялся здесь. Но сегодня он решил — появится. И не один. Кёсем уже была там. В светло-сером платье, с украшениями, с идеально уложенными волосами. В её лице было что-то надменное, почти скучающее. Когда он вошёл — весь гарем поклонился. Но не она. — Валиде, — произнёс он медленно. — Ты не поклонилась султану. — Я не в изгнании, чтобы возвращаться с поклоном, — ответила она спокойно. — И, насколько помню, ты сам привёз меня сюда. Или теперь отрекаешься? Несколько наложниц затаили дыхание. Мурад сделал шаг ближе — но Кёсем не шелохнулась. Он наклонился к ней, прошептав, так, чтобы никто не услышал: — Ты играешь слишком смело. — Я просто вернулась домой, Мурад. А ты? Ты всё ещё здесь... или остался там, в той ночи? Он резко выпрямился. Глаза — гнев, кулаки — камень. Но он ничего не сказал. — С сегодняшнего дня, — произнёс он громко, — Кёсем Султан вновь управляет гаремом. — Как благородно, — холодно улыбнулась она. — Отдать то, что всегда было моим. Он хотел уколоть, унизить — но вместо этого дал власть. На глазах у всех. И Кёсем это знала. Она повернулась к женщинам, слегка вскинула подбородок — и снова стала Валиде. — Вернёмся к обязанностям. Дворец слишком долго был без хозяйки. И пошла прочь. Не дожидаясь его. Не бросая ни одного взгляда. --- Ночь опустилась над дворцом. За окнами её покоев был слышен только тихий плеск воды — фонтаны во внутреннем саду продолжали свою вечную игру, как будто ничего не случилось. Кёсем сидела за столиком. Писала что-то — или делала вид. В серебряной лампе дрожал огонь. Она не удивилась, когда дверь отворилась. — Опять без стука, Мурад? — не обернулась. — Или я снова вещь, которую не нужно предупреждать? Он не ответил сразу. Закрыл дверь за собой. Прошёл вперёд. — Ты слишком вольна. Забыла, что произошло? — Напротив, — она поставила перо. — Я помню каждую деталь. Ты хочешь, чтобы я забыла? Он подошёл ближе. — Я уже сказал: ты не будешь вмешиваться. Ни в советы, ни в политику, ни в диван. Ты будешь сидеть здесь. Молча. Управлять гаремом. И всё. Кёсем медленно встала. Медленно — намеренно. Подошла почти вплотную. Её дыхание касалось его щеки, но глаза оставались ледяными. — И если я не подчинюсь? — Тогда… — Он взял её за руку — крепко, снова больно, будто хотел повторить угрозу. Но она не дрогнула. — Что, Мурад? — прошептала. — Боишься, что твоя Валиде больше не сломлена? Он зарычал и толкнул её к стене, но не сделал больше ничего. Только смотрел в эти глаза, которые отказывались дрожать. — Ты снова играешь с огнём, — выдохнул. — Я — и есть огонь, — прошептала она. — И ты сам зажёг меня, Мурад. Он резко отстранился и ушёл, хлопнув дверью. А Кёсем осталась — ни сломленная, ни разбитая. Она снова держала перо. — Он сам открыл клетку, в которой держал волчицу — написала она тихо. — И теперь боится, что та научится кусаться. ---