После меня

      Пока они ожидают ужин, Гермиона отправляется наверх, чтобы принять душ, согреться и немного расслабиться после этого невероятно длинного и непростого дня. Приятное послевкусие после прогулки с Северусом теперь разбавляется волнующим предвкушением.       Она так долго просила его показать воспоминания, торговалась, давила, злилась, умоляла. Ничего не работало, пока он по какой-то причине сам не захотел это сделать. Ее очень волнует вопрос — почему именно сейчас? Но она набирается терпения. Если он пообещал, значит, сделает. Нужно просто дождаться. И причины станут понятны, он же снова собирается говорить о чем-то.       Признаться, Гермионе тяжело вести разговоры о болезни. Ей сложно объяснить то, что разъедает ее изнутри, заставляет действовать иначе принятым решениям и логике. Ее пугает, что она не может это контролировать. Если уж она сама не понимает всего происходящего внутри нее, как донести это до кого-то другого?       Внимание Северуса, которое он демонстрировал в последние недели, ее грело, даже если она до конца не осознавала это в моменте.       Но, если подумать, Гермиона понимает, что привыкает к его присутствию и поддержке, ждет его одобрительного сдержанного кивка или едких замечаний, которые уже совсем не ранят — даже дарят какое-то удовлетворение, будто это их игра.       Но в такие моменты она всегда задумывается, а чья это реакция? Ее или болезни? Это отголоски чего-то застарелого из прошлой жизни, ее прошлой версии, что помнит именно болезнь, не она? Или что-то новое, рождающееся внутри новой Гермионы, появившейся после злополучных событий в Министерстве?       Насколько они разные?       Гермиона смотрит на себя в зеркало, пока думает об этом, рассматривает белесые шрамы на теле. Ей кажется, она так сильно изменилась с того времени, когда была еще собой, с ее последнего воспоминания о себе. Груз пережитого отражается в ранних морщинках у глаз и серьезном взгляде, в упрямой линии губ, заострившихся чертах — ведь вес она так и не смогла набрать. Настойчивые маленькие кудряшки выбиваются из пучка, в который она завязала мокрые волосы, и уже создают небольшой хаос на голове.       Вздохнув, Гермиона выходит из нагретой ванной и немного ежится. Раскрыв сумку, думает, что надеть, и в итоге останавливается на вязаном платье ниже колена и гетрах. Уютно и, главное, тепло, а также полностью закрыто от взгляда Северуса, который иногда останавливается на ее шрамах, будто что-то всплывает в его памяти. Эти взгляды, если Гермиона ловит их, заставляют болезнь волноваться, и сегодня подобное лучше исключить.       Когда Гермиона спускается, в кухне-гостиной уже пахнет едой. Пока она принимала душ и собиралась, ужин успели принести. Северус расставляет на столе посуду и раскладывает приборы, не замечая, как Гермиона замирает на лестнице, потому что ее взгляд намертво приклеивается к его высокой худощавой фигуре. Он снял мантию и сюртук, оставшись в брюках и белой рубашке. И что-то внутри Гермионы нещадно тянет от этого его вида. Она не помнит, но внутри есть уверенность, что она знает его. Знает близко. И стоит только позволить стать ближе, она поймет почему.       Она переминается с ноги на ногу, и Северус вскидывает взгляд, медленно осматривая ее с ног до головы, а потом делает приглашающий жест. В животе урчит, поэтому Гермиона больше не раздумывает, легко сбегает по лестнице, отмечая, что внизу гораздо теплее, потому что Северус растопил камин.       — Дичь и запеченный картофель вас устроит? — интересуется он, чуть вскинув бровь, а сам отправляется в сторону бара.       — Более чем, — Гермиона не может сдержать улыбки и усаживается за стол, осматривая еду. Здесь также стоит блюдо с салатом, а на краю стола — десерт.       Она оглядывается на Северуса, который возвращается к ней, держа бутылку красного полусухого. Она удивленно смотрит на него, и кривая улыбка рассекает губы мужчины.       — Нам обоим не помешает, — комментирует он и, открыв бутылку, разливает напиток по бокалам. Правда в ее бокале жидкости всего на два глотка.       А Гермиона с опаской и предвкушением думает, что там за воспоминание такое, если им нужно выпить, чтобы он мог им с ней поделиться? Фантазия будоражит кровь, Гермионе не терпится увидеть хоть что-то. Любая мелочь будет казаться чем-то важным, драгоценным мостиком к себе прошлой.       Ужин проходит в легкой атмосфере. Гермиона немного нервничает, когда он садится напротив, но тепло от вина, огня и сдержанной вежливости Северуса делает своё дело — она расслабляется. Бокал вина опустошается слишком быстро, и Гермиона не прочь бы выпить еще, но Северус усмехается и качает головой.       — Если захотите, позже, — поясняет он. — Я хотел, чтобы вы расслабились, а не напились. Нужна ваша концентрация.       Гермиона вздыхает и откладывает вилку, наевшись. На самом деле внутреннее напряжение вдруг становится таким сильным, что голод просто отходит на второй план. Она выжидательно смотрит на Северуса, не говоря ни слова, и он усмехается. Видно, что еще не наелся, но тоже откладывает приборы и тянется к бокалу вина, который не в пример ее полон наполовину.       — Я знаю вас с ваших одиннадцати лет, — вдруг говорит он, задумчиво глядя на Гермиону. — И вы мне не нравились большую часть нашего знакомства.       Она ошарашенно вскидывает брови и прикусывает губу, чтобы не улыбнуться. Возможно, это нервное.       — И, глядя на вас сейчас, я могу с уверенностью сказать, что вы не изменились, Гермиона. Даже с моим вмешательством в вас видно прежнюю Грейнджер. Возможно, если бы ее не было, если бы это действительно подействовало так, как я рассчитывал, болезнь бы не пробудилась, а вы бы счастливо прожили еще хотя бы пару десятилетий. Несомненно, мало, но лучше того, что маячит в перспективе теперь.       — Вам не нравится, когда я разделяю себя на прошлую версию и текущую? — усмехается Гермиона и все же тянется к бутылке, чтобы налить себе вина, но Северус тут же перехватывает ее и убирает со стола. Она едва удерживается от того, чтобы закатить глаза, складывает руки на груди и снова смотрит на него.       — Да, мне это не нравится.       — Потому что напоминает вам о ваших ошибках?       — Потому что я терпеть не могу, когда люди пытаются перекладывать свою ответственность на других.       Гермиона вскидывается. Ей не хочется портить этот прекрасно начавшийся вечер, но, когда у нее имеется другое мнение, держать его при себе становится выше всяких сил.       — Вы сейчас о себе или обо мне?       Холодная улыбка рассекает губы Северуса.       — В данном случае мы говорим о вас. Вы перекладываете ответственность за все, что с вами происходит, на болезнь. Сделали из нее чуть ли не отдельный разумный организм, потому что боитесь признаться, что все происходящее — это просто почва для проклятия, и в зависимости от вашего состояния проклятие проявляется или успокаивается.       — Вы ничего не знаете об этом, — строго говорит Гермиона, которой не нравится такое обесценивание и то, куда осознанно или нет клонит Снейп.       — К сожалению, знаю. Ведь я изучил эту тему не хуже вашего Ёсиды, который только и может, что выдавать пространственные гипотезы с видом знатока, — презрительная ухмылка на мгновение расчерчивает его губы, а потом он, глядя ей в глаза, методично вдалбливает ей: — Болезнь не может испытывать эмоции и желания, Гермиона. Она на них живет, ими питается и, возможно, их усиливает. То, что вы чувствуете, чем бы оно ни было, — ваше.       Гермиона молчит, но мотает головой в знак протеста. Ей не нравится, куда клонит Северус. Он лишь холодно улыбается, но Гермиона видит в нем уязвленность ее реакцией.       — Вы верно отметили, болезнь была с вами всегда. Сейчас вы не помните многого, но она где-то внутри находит в вас что-то, что позволяет ей существовать. Подумайте, операция убирает эмоции. Я стер вам память, надеясь на тот же эффект, но вы остались собой, просто без воспоминаний.       Пауза повисает между ними, чтобы Гермиона могла осознать. То, что он не договаривает. Гермиона ошарашенно молчит, ее мозг протестует. Потому что это означает лишь одно: где-то глубоко внутри в ней все еще живет любовь к этому мужчине. И Гермионе такой расклад не нравится. Она не готова принять этот факт, против которого так отчаянно борется головой.       Северус ставит бокал на стол и резко встает. Стремительно его обходит и нависает над Гермионой. Она вздрагивает и вскидывает на него взгляд, настороженный этими действиями. Северус замирает, осматривая ее лицо, а потом протягивает руку. Поколебавшись, Гермиона вкладывает свою, и он тянет ее на себя, заставляя подняться.       — Проклятие — это всего лишь магия, — говорит он, выводя на середину комнаты и останавливая. Они стоят так близко, и он смотрит прямо в глаза, удерживая ее взгляд, гипнотизируя. Гермиона чувствует, как тонет в нем. — Магия, которая возникла в подходящей для этого почве, если цитировать Ёсиду. Почвой была и остается…       Нет, нет!       Нет!       Он запинается, будто не в силах закончить фразу, и Гермиона, несмотря на ползущий по щекам жар, неверяще заканчивает:       — Любовь…       Северус болезненно кривится.       — Я все еще не уверен, что это подходящее слово, Гермиона, — тихо говорит он, а у нее от его взгляда начинает покалывать кончики пальцев. — Впрочем, — он достает черное древко и замирает. — Вам будет лучше самой вспомнить, что вы чувствовали. И охарактеризовать это в силу своего опыта.       — Что вы хотите мне показать? — Гермиона от долбящего где-то в горле сердца едва не дрожит.       — Ваши воспоминания.       — Мои? — недоверчиво переспрашивает.       — Ваши. Готовы?       Нет, она не готова. Совсем не готова. Сглатывает тяжелый ком в горле и испуганно смотрит на Северуса. Вот, он готов поделиться, но почему теперь так страшно? Тьма его глаз завораживает и одновременно успокаивает. Он выглядит спокойным, несмотря на довольно эмоциональную для него речь. И он знает о ней больше, чем сейчас сама Гермиона.       — Ну же, Гриффиндор… — неожиданно подначивает Снейп, и уголок его губ дергается.       Гермиона нервно выдыхает, поняв, что надолго задержала дыхание. А потом решается, кивает и почти сразу ее затягивает в черноту…       Она оказывается в общей палате больничного крыла в Хогвартсе. Позади раздаются звук уверенных широких шагов и сбивчивые объяснения мадам Помфри. Гермиона оборачивается и видит, как Северус проходит мимо, глядя перед собой. Лицо суровое, взгляд пустой.       Они останавливаются возле двери в палату, и Снейп, сжав ручку, бросает тоном, не позволяющим даже подумать возразить:       — Позвольте мне уже самому все увидеть и разобраться, Поппи. Ваш бессвязный поток информации этому не способствует. И… я пойду один.       Они заходят в палату, и Гермиона бросает взгляд на себя. К горлу тут же подступает тошнота от вида, пусть и прикрытого простыней, от лица почти мертвого человека, от ее лица. И от удушающего, невозможного запаха лилий. Северус медленно осматривает ее, на его лице не отражается никаких эмоций, только в глазах вспыхивает жадный огонек интереса. И Гермиона ощущает его внутри себя, погружаясь в его эмоции.       Он стягивает мантию и перчатки, достает палочку и теперь уже внимательно оглядывает ту, что лежит перед ним на кровати:       — Почему? — раздается едва слышный, слабый голос.       — Почему что, мисс Грейнджер?       Он придвигает стул и садится рядом с ней… Гермионе сложно смотреть на себя, она сглатывает тошнотворный комок и морщится. Мозг отказывается принимать, что это прошлое, что это было с ней.       — Вас не должно быть здесь.       Северус из прошлого наклоняется ближе, с интересом рассматривая цветок.       — Так и вас не должно.       — Сейчас, — предупреждает тот, кто отправил ее сюда.       Гермиона успевает сделать вдох, а потом картинки начинают мелькать перед взором. Она с жадностью ловит каждое воспоминание, которое проносится мимо, но все происходит слишком быстро, будто Северус считывает что-то и откидывает их.       — Не смейте, — шипит другая Гермиона.       Он непреклонен.       — Прошу, — слишком жалобно.       Но Гермиона уже не обращает ни на что внимания. Северус находит то, что искал. Корень ее чувств, причину, объект. Она вместе с ним выхватывает больничные воспоминания, и чувства, ее собственные чувства, обрушиваются на Гермиону волной, сбивают с ног своей силой, и это ощущается как настоящее откровение.       А еще… как возвращение домой. Гермиона узнает их.       Она не замечает слез, что текут по щекам, впитывая собственные эмоции. Теперь она знает, как она любила Северуса Снейпа.       Больше жизни.       И эти воспоминания затапливают черноту внутри, возвращаются, будто их не стирали, а сердце готово разорваться. Та странная тоска, необъяснимые порывы, разъедающая боль в груди, ощущавшаяся дырой, — все было следствием вырванного из нее чувства. Настолько большого и настолько легшего в основу той Гермионы, что без него не виделось никакого смысла.

***

      Гермиона стоит замерев, словно изваяние. Невидящим взглядом обращена куда-то внутрь себя, по щекам текут слезы. Северус боится к ней прикоснуться, позвать. Ему до сводящего судорогой желудка страшно было показывать это. И страшно сейчас в этом моменте, полном неизвестности.       Гермиона покачивается, и Северус подхватывает ее, чтобы поддержать. Она моргает несколько раз, ее цепкие пальцы судорожно хватают его рубашку, и она смотрит прямо в глаза. У него перехватывает дыхание от этого взгляда. Именно того взгляда, который он запомнил. По которому так скучал. По тому взгляду, который никто, кроме нее, ему не дарил.       Да, он чертов эгоист. И у него нет ни одного оправдания.       — Как вы могли забрать у меня это? — хрипло спрашивает она, и ее голос срывается. — Я думала, что пустота внутри — это потеря какой-то части меня. А оказалось, что это вас… вас я потеряла.       Ее голос срывается. Северус сглатывает, не в силах произнести и слова. Он чувствует, как контроль медленно ускользает из пальцев, как тогда, в Австралии. Что сила Гермионы несокрушима, когда она действует, руководствуясь чувствами. Он уже и забыл это, привык за последнее время к довольно логичной и спокойной Грейнджер.       — Конечно, болезнь не ушла. Вы думаете, что, вычеркнув себя из моей памяти, сможете заглушить это? То, что корнями проросло в самую суть?       — Прости, — он не в состоянии сейчас сказать что-то еще, просто притягивает ее к себе, и она утыкается лицом в его белоснежную рубашку.       Гермиона обнимает его, будто увидела впервые за два года, будто она скучала до безумия, и у Северуса сердце долбит от захвативших его эмоций. Он словно и сам встретился с той, которую не видел два года. Которая заставила меняться. Думать о ней. И в конце концов испытать это страшное чувство зависимости от другого человека.       Ее слезы пропитывают его рубашку, Северус гладит Гермиону по спине и ждет, когда она сможет справиться с эмоциями. Вскоре ее хрупкие плечи перестают вздрагивать, дыхание выравнивается, и она выпутывается из его объятий, чтобы пройти к столу и высморкаться в салфетку. Смотрит на замершего посреди комнаты Снейпа, потом залпом выпивает оставшееся в его бокале вино.       Северус чуть улыбается, глядя на нее. Проходит к дивану и садится, выжидающе осматривая Гермиону. Она ходит из угла в угол, время от времени бросая на него взгляд, а потом снова наливает себе вина и пьет.       Когда Гермиона наполняет третий, он подходит и забирает его.       — Тебе хватит.       Она становится ему еще ближе, настолько, что он не в силах держать официальный тон и дальше. Она бросает на него странный взгляд, но не спорит. Вздыхает, молчит. Наконец заканчивает метания и садится на диван. Ее глаза невероятно яркие, выразительные и полные чувств.       Северус смотрит на нее, любуется ею и боится ее слов одновременно. Очевидно, что Гермиона вспомнила что-то из своих чувств, это его будоражит, бередит воспоминания. Ему до безумия хочется свободно ее обнять, вернуть ту легкость, что появилась между ними в Австралии.       — У вас есть еще что-то такое? — неожиданно спрашивает Гермиона, поднимая на него взгляд.       — Нет, это единственный раз, когда мне пришлось копаться в твоей голове. Меня попросила Минерва.       — Да, они хотели повлиять на него… на вас. Что вы почувствовали?       — Ты же теперь знаешь, — с укором смотрит на нее, но она поднимает бровь, желая услышать. — Я был ошеломлен.       — И заинтересованы?       — Жутко заинтересован, — признается Северус.       — Поэтому и остались? Только из-за научного интереса?       — Не только, — он качает головой, удерживает ее блестящий взгляд. — Я был обязан тебе за палочку. И многим обязан Минерве.       Гермиона кивает, молчит задумчиво, а потом медленно спрашивает:       — Так вы поэтому снова здесь? Тот же научный интерес?       В ее взгляде вызов, недоверие и обида.       — Больше нет, Гермиона. Я ненавижу эту болезнь, что ставит под угрозу твою жизнь.       — Но тогда вы не испытали ни сочувствия, ни страха.       Северус берет ее руку в свою. Ну неужели она ничего так и не поняла?       — Тогда я не боялся тебя потерять.       Она судорожно втягивает воздух, немного испуганно и недоверчиво смотрит.       — Я хочу помочь, — уверяет он.       — Почему? Долг?       Она задает чертовски правильные вопросы. Но на которые ему трудно дать полные ответы.       — Нет. Просто… Хочу, чтобы ты жила. И я сделаю все для этого.       Она с болью смотрит ему в лицо, медленно скользит взглядом, в котором пробивается тщательно скрываемая нежность. Ее рациональная часть ведет неравный бой с открывшимися чувствами.       — Мы оба знаем, что «все» не нужно… — шепчет Гермиона.       Нужно только одно.       И Северус знает, что может дать это. Просто он не уверен в том, что умеет любить по-настоящему, так, как требуется болезни, поэтому боится даже заикаться о подобном.       — Я. Сделаю. Все, — чеканит он медленно охрипшим голосом и крепче сжимает ее руку.       Гермиона опускает взгляд и кивает.       — Вы расскажете, как мы провели время, живя бок о бок? Теперь уже нет смысла скрывать что-то.       Действительно, смысла нет, все усилия обнулились. Почти два года ее одиночества оказываются напрасными. Северус медленно кивает.       — Только на сегодня уже достаточно. У нас еще будет время. Сейчас тебе нужно все уложить в своей голове.       — Да, вы правы, — делает тяжелый вздох, с тоской осматривая его лицо, как будто хочет что-то сказать, но качает головой сама себе. — Мне нужно побыть одной, Северус. Пойду наверх.       — Постой, — он встает вслед за ней. — Ханахаки?       — Молчит, — выдыхает Гермиона и идет к лестнице. У первой ступеньки замирает и оборачивается: — Доброй ночи, Северус.       — Доброй ночи, Гермиона, — он провожает ее взглядом, пока она не скрывается в коридоре, и медленно выдыхает, садясь на диван.       Черт подери, у него внутри до сих пор все от напряжения скручивает. Но разве кто-то говорил, что будет легко?

***

      Теперь она поняла слова Северуса про болезнь. Его настораживало, что Гермиона перекладывает ответственность за все свои эмоции и чувства на проклятие. Нет, ханахаки не управляло ею, Гермиона просто на подсознательном уровне помнила то, что у нее забрали.       Она боролась с этим как могла и искала логическое объяснение, потому что головой понимала: она не должна снова влюбляться в Снейпа. Но даже не представляла, насколько сильны были прежние чувства. Их не удалось вырвать, даже убрав все воспоминания о нем. Собственные воспоминания и чувства сбивали с ног, но показались такими правильными, такими… родными. Что-то внутри нее узнало и потянулось навстречу. Никто и ничто не способно было бы искоренить подобное.       Ханахаки стало лишь компасом. Оно пробуждалось не только от присутствия Северуса, оно просто помнило то, из-за чего появилось… Гермиона вспоминает свои картины, в которые выплескивала навязчивые образы, сны и фантазии. И теперь она понимает: это не фантазии. Даже без собственной памяти что-то внутри нее помнило, пусть и не понимало этого. Нужно копать оттуда. Расспросить, было ли это на самом деле.       В этой каше из образов Гермиона пока не может сложить все в хронологическом порядке, но она хотя бы понимает, как все зарождалось. И каким болезненным и обреченным казалось ей это чувство. Ни грамма света, только тяжелая ноша, в которую она сама вцепилась, не желая отпускать ее.       И все это словно пазл встало на место внутри нее, мгновенно становясь родным и узнаваемым.       Гермиона снова переворачивается на другой бок и тяжело вздыхает. Вот уже несколько часов она ворочается и не может уснуть. Внутри все бурлит от осознания и эмоций. На мгновение она замирает, задерживает дыхание и прислушивается к себе.       Проклятие молчит. Не проявляется вообще никаким образом, будто его и нет. Гермиона судорожно закусывает губу, боясь надеяться. Но ни покалывания, ни шевеления, ни спертого дыхания — ничего.       Она резко садится и смотрит на дверь.       Интересно, он там? Сидит под дверью, чтобы услышать душащий ее кашель и моментально оказаться рядом? Гермиона боится даже предполагать, что это значит. Раньше гнала любую мысль и надежду, но теперь чувства берут верх, и она не может перестать думать о причинах.       Он рядом. Здесь. Он с ней.       И черт возьми, сейчас она хочет, чтобы он был еще ближе.       Гермиона вскакивает и на цыпочках подкрадывается к двери, приложив ухо к твердой поверхности. Тишина. Сердце долбит, сбивая дыхание. Дрожащей рукой она надавливает на ручку двери и распахивает ее.       Северус сидит в кресле, откинув голову и прикрыв глаза, пальцы сплетены на животе. Его белоснежная рубашка кажется еще белее в лунном свете. Он медленно поднимает голову, впиваясь в нее взглядом. Не осматривает с ног до головы, но в темных глазах отражается столько эмоций, что Гермиона чувствуют себя голой в своей сорочке.       Не до конца отдавая себе отчет, что делает, она медленно приближается к нему. Кажется, все ее тело горит от волнения. Он не шевелится, словно статуя сидит и наблюдает за ней. Гермиона останавливается совсем близко, прямо между его разведенных ног, и, протянув руку, берет его ладонь в свою. Его пальцы, чуть прохладные, сжимают ее руку в ответ, и это придает ей решимости.       — Вам не стоит жертвовать сном из-за меня, — тихо произносит чуть охрипшим голосом.       — Не настаивайте, я не уйду, — спокойно отвечает Северус.       — Я не прошу вас уйти, — Гермиона тянет его на себя, заставляя подняться.       У нее учащается дыхание под его пристальным взглядом, сердце частит и долбит так, что можно услышать. Но она не отступает, медленно ведет его за собой и закрывает дверь, едва Северус переступает порог комнаты.       — Гермиона, — звучит как предупреждение.       Она качает головой и выдыхает:       — Останься со мной.